Мы живем в мире, который буквально взорван словами. Социальные сети, мессенджеры, СМСки, звонки, видеосвязь, бесконечные встречи, подкасты, стримы, незамолкающие радио и телевизор, уведомления, реклама, у молодежи тусовки, вписки, даже лифт часто заполнен обрывками чужих разговоров. Казалось бы, общение стало проще и доступнее, чем когда-либо. Однако, доступность убивает самую суть общения. Казалось бы, нажми кнопку — и ты на связи с кем угодно. Но вот парадокс: мы тонем в море слов, но умираем от жажды смысла. Смысла-то во всей этой болтовне почти нет. Очень многие чуткие, вдумчивые люди начинают от этого шума уставать. Их клеймят «интровертами», «социофобами», списывают на нелюдимость. Но часто это не особенность психики, не гордыня и не презрение. Это утомление. Душевная и умственная истощенность от бесконечного потока пустоты.

Почти все наши разговоры — обмен не мыслями, а фразами. Ритуальные тексты, социальные пинг-понги. «Как дела?» — «Норм». «Чо нового?» — «Да ничего». Мы даже не ждем ответа, мы ждем отмашки, знака, что связь установлена. И на этом всё. Диалог окончен, не успев начаться. Но разве для этого дан человеку драгоценный дар слова? Чтобы штамповать бирки «Всё ОК», «Как жизнь?», «Чо делаешь»? Есть ощущение, что мы разучились говорить. Вернее, разучились говорить о главном.

Посмотрите трезво на большинство наших диалогов. Обсуждение личной жизни, отдыха, рассказы о ценах и пробках на дорогах, политика, сериалы, фильмы, комментирование скандалов, мемы, ролики, приколы, пересказы вирусных новостей, обсуждение чьей-то внешности (поправился/похудел), сплетни и далее, далее, далее. Бесконечный поток пустых диалогов. Словесный фастфуд. Быстро производится, легко потребляется, не требует усилий челюстей, а через полчаса от него не остается и следа, кроме чувства пустоты.

Умный, внимательный человек быстро начинает это считывать. Он видит механику: собеседник не вслушивается, а лишь ждет своей очереди заговорить. Его перебивают на полуслове, потому что суть фразы уже угадана, она шаблонна. В таком потоке любая попытка вдумчивого вопроса — «тебе хватает времени на то, ради чего ты работаешь?», «Если бы ты не испугался, то как бы поступил?», «Ты уверен, что это твои мысли?», «Что ты потеряешь, если это исчезнет?» — звучит как диссонанс, помеха. Это же надо напрячься! Это же надо заглянуть в себя! Проще отшутиться, перевести тему, дать привычный, отлакированный ответ. И здесь происходит расхождение.

Тот, кто ищет в слове смысл, а не просто звук, уходит в тень от такого общения. Не становится интровертом или социофобом. Он просто начинает беречь энергию. Зачем тратить силы на диалог-пустышку, который не обогатит, не откроет нового угла зрения в понимании мира или человека, не родит искру? Это рациональная бережливость, в которой ты отсекаешь массу людей из зоны общения, потому что оно не приносит ничего, кроме пустой траты времени.

Возникает чувство, похожее на горькое пророчество. Ты можешь с высокой точностью предсказать, как пройдет встреча. Человек расскажет о работе, пожалуется на власть или здоровье, перескажет ненужную новость. Или сразу изольет на тебя поток жалоб на личную жизнь. Человек с богатым внутренним миром, чуткий, внимательный, поначалу воспринимает этот монолог как задачу: надо помочь, надо дать совет, поддержать. Но очень скоро приходит прозрение: совет не нужен. Им не воспользуются. Внутри собеседника, как в закрытом котле, копится некий «пар невысказанного», и этому пару нужен выход. А выход — твои уши. Человеку не нужно решение его проблемы. Ему нужно просто пожаловаться на жизнь. И все. Сценарий известен. И тогда встает вопрос: ради чего такое общение? Если разговор не принесет ни новой мысли, ни искренности, он превращается в социальную повинность, где каждый должен выслушивать бессмысленный для обоих поток речи. И многие начинают от такой повинности инстинктивно уклоняться. Не потому что люди плохи, а потому что время — единственная невосполнимая валюта жизни. Душа, созданная для вечности, интуитивно протестует против траты жизни на суррогат.

Отсюда может возникать кажущаяся нелюдимость или высокомерие. Но это не отторжение людей. Это голод. Голод по настоящему. По слову, сказанному от сердца к сердцу. По диалогу, где не два монолога звучат параллельно, а есть встреча, возможность быть понятым или не понятым, где есть смелость быть искренним. Такой диалог редкость. Он требует мужества снять маску, отключить автопилот штампов, рискнуть довериться, открыться. А мы разучились открывать душу. Точнее сказать, не видим в этом смысла, потому что там пусто… Нет ничего такого, что могло бы обогатить другого человека.

Для многих тишина — страшная пустота, которую надо срочно заполнить хоть каким-нибудь шумом. Радио в машине, телевизор в фоне, музыка в наушниках. Многим страшно остаться наедине с тишиной, потому что в тишине слышишь себя. А себя бывает страшно услышать… или скучно.

Внешний, бестолковый разговор — способ заполнить внутреннюю пустоту. Постоянный фон из чужих слов, сплетен, новостей создает иллюзию наполненности жизни. У человека с богатым внутренним миром, дела обстоят проще. Его внутренний мир — не пустая комната, которую надо срочно забить шумом или бесконечным скроллингом соцсетей. Это мастерская, библиотека, стройплощадка. Ему есть чем занять свой ум: молитва, размышление, книги, идеи, проекты, хобби, наконец, просто поток собственных мыслей может быть захватывающим. Ему не нужен внешний «фастфуд», чтобы почувствовать себя живым и занятым. Его мозг сам производит достаточно контента. Поэтому потребность в «легком» пустословии отпадает за ненадобностью.

Но что происходит, когда такой человек пробует говорить о том, что его действительно волнует. О смысле поступка, о красоте замысла, о глубине какой-нибудь фразы. В ответ — стеклянные глаза или вежливое кивание. Собеседнику не интересно. Ему неловко. Он не может честно сказать «я не понимаю, о чем ты», и начинает делать вид, что понимает. Это худший вид одиночества. Одиночество в толпе. Когда ты говоришь на родном языке, а тебя все окружающие смотрят как на говорящего на тарабарском. После двух-трех таких попыток любая живая душа спросит: а стоит ли проламывать эту стену? Может, лучше вернуться в свою честную тишину, где нет этой унизительной игры в псевдопонимание?

Все это ведет к странному, но закономерному итогу. Человек с богатым внутренним миром не боится остаться один. Потому что он не одинок. Он наедине с собой, с мыслями, с Богом. Его одиночество — не изгнание, а сосредоточение. Страх одиночества — как детский страх темноты, страх пустой комнаты. Но когда в этой комнате зажигается свет осознанности, памяти, веры, она перестает быть пустой. Она наполняется. И тогда отпадает потребность цепляться за первого встречного, лишь бы не молчать. Рождается свобода. Свобода выбирать: говорить или молчать. И если говорить, то зачем? Не для того, чтобы убить время, а для того, чтобы родить смысл. Или, как минимум, попытаться.

Евангелие сурово: «за всякое праздное слово… дадут ответ» (Мф. 12:36). Наша задача — не молчать, а перестать быть источником праздных слов. Стать источником слов осмысленных. Живых. Святые Отцы учили: как телесная похоть растлевает плоть, так и неумеренный язык растлевает душу. За каждое праздное слово мы будем отвечать на Страшном Суде, потому что слово — не просто звук, а участие в творческой энергии Бога, данной человеку для общения с Ним и ближним.

Пустословие, празднословие, словоблудие — не просто информационный шум или мелкие бытовые грешки. Это медленный убийца того, что мы называем «богатым внутренним миром».

Что это вообще такое «богатый внутренний мир»? Это же не абстракция. Это конкретное богатство души. Глубина мыслей и убеждений, которые человек выстрадал, а не просто скопировал из ленты VK. Это способность переживать сильные и разнообразные эмоции. Это творческое и аналитическое мышление, тот уникальный угол зрения, который превращает просто взгляд в видение. Это накопленный опыт, знания, прочитанные книги, которые становятся не информационным хламом, а частью личности. Это мужество интроспекции, способность задавать себе трудные вопросы и не бояться в себе копаться. И наконец, это стержень ценностных ориентиров, которые не гнутся от первого ветра.

Так вот, пустословие методично, день за днем, подтачивает каждую из этих опор. Как? Очень просто. Оно подменяет глубину поверхностью. Творческая мысль, тонкое наблюдение, глубокий анализ и размышление не могут родиться в уме, который привык потреблять или выдавать словесный фастфуд. Они рождаются в тишине, в сосредоточении, в диалоге с великими текстами и с самим собой. Пустословие крадет эту тишину. Оно заполняет паузы, в которых могла бы созреть мысль, готовыми формулами. Оно превращает внутреннюю библиотеку в проходной двор, где все лишь перескакивают с одной яркой обложки на другую, даже не открывая книг. В итоге человек, созданный по замыслу Творца как храм Святого Духа, становится торговым центром — шумным, пестрым и абсолютно безликим.

Именно поэтому человек с действительно богатым внутренним миром начинает инстинктивно избегать пустых разговоров. Он не высокомерен. Он бережлив. Он охраняет свою «стройплощадку» от нашествия диких плясок, свою «библиотеку» от крикливой толпы. Ему есть что терять. А потерять он может самое главное — связь с этим внутренним богатством, с тем тихим голосом, который говорит о вещах настоящих.

В евангельской притче о сеятеле есть точный образ: «упавшее в тернии, это те, которые слушают слово, но, отходя, заботами, богатством и наслаждениями житейскими подавляются и не приносят плода» (Лк. 8:14). Пустословие — это отчасти и есть те самые «терния», сорняки житейского шума, которые заглушают рост настоящего, плодоносного слова внутри нас.

Что же делать? Есть ли рецепт? Он есть, и он старинный, как человеческая мудрость. Он не в том, чтобы замолкнуть. Он в том, чтобы поставить на свой язык фильтр. Прекрасную иллюстрацию этого оставил нам Сократ.

Как-то к Сократу пришел знакомый, полный каких-то новостей, и сказал: «Знаешь, что мне рассказали о твоем друге? Хочешь, расскажу?» Сократ остановил его: «Подожди. Пропустим твои слова через три сита. Первое — сито правды. Ты уверен, что то, что хочешь сказать, правда? Тот смутился: «Нет, я просто слышал от других». — «Хорошо. Тогда второе сито — сито доброты. Ты хочешь сказать о моем друге что-то хорошее?» — «Честно? Нет, не совсем». — «Понимаю. Осталось третье сито — сито пользы. Так ли уж необходимо мне сейчас услышать то, что ты говоришь? Принесет ли это мне пользу?» — «Пожалуй, нет», — «Вот видишь, — заключил Сократ, — в том, что ты хочешь сказать, нет ни правды, ни доброты, ни пользы. Зачем же тогда это говорить?»

Вот она — простая и гениальная технология спасения от словесного мусора. Три сита. Прежде чем что-то сказать, спроси себя: это правда? Я проверил, я уверен? Это добро? Не ранит ли это, не унизит ли, не посеет ли плевелы раздора и пустой горечи? И наконец это полезно? Принесет ли это знание, утешение, помощь, радость, смысл, ментальное или духовное обогащение слушателя? Если на все три вопроса — «нет», вы держите в руках не драгоценность, а мусор… или яд.

Постепенно, просеивая свою речь через эти сита, мы совершим удивительное открытие. Наша внутренняя пустота, которую мы привыкли заглушать шумом, начнет потихоньку заполняться. Потому что тишина — не пустота. Тишина — это пространство для роста. В ней вызревают те самые глубокие мысли, оттачиваются убеждения, рождается творческий порыв. Очищая свою речь от мусора, мы расчищаем почву своего сердца – «Ибо от избытка сердца говорят уста» (Матф.12:34). И тогда в нем сможет вырасти тот самый богатый внутренний мир — не как роскошь для избранных, а как единственно нормальное, здоровое состояние человека. Состояние, в котором слово снова становится мостом к другому, а не баррикадой или мусорной свалкой. И в котором молчание становится мудрым собеседником, а не пугающей бездной.

Это трудно? Да. Но это возможно. Потому что жажда настоящего, смысла и глубины заложена в нас изначально. Она сильнее любого, самого привычного шума.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

В 1972 году на советские экраны вышел фильм «Солярис». История об учёных на орбитальной станции, изучающих таинственную планету. Однако, погружаясь в неторопливые диалоги, зритель начинает понимать: кино не про освоение космоса. Станция превращается в мистическую исповедальню, где планета вытаскивает из глубин души — боль, вину, тоску, неразделённую любовь. И ключом к этой кино-притче становится фраза, которую произносит учёный Снаут: «Нам не нужно других миров. Нам нужно «зеркало»… Человеку нужен человек».

Образ зеркала — центральная метафора. Речь не о стекле, в котором поправляют причёску. Речь о другом человеке. Мы подсознательно ищем в другом отзвука, отражения. Чтобы наши мысли, наш немой крик, загнанная боль нашли резонанс в ком-то другом. Без «отражения», без живого «я тебя слышу и вижу», боль повисает в вакууме одиночества и раздавливает.

Апостол учил: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6:2). В оригинале, то что мы читаем как «бремена» стоит слово варос (βάρος) — тяжесть, груз. То, что давит. Апостол призывает разделить эту тяжесть. Не всегда решением (есть ситуации, которые не разрешить, например смерть близкого), но хотя бы вниманием, теплотой, присутствием. Взглядом, который говорит: «Я вижу твои трудности, твою боль. Давай хоть немного, но понесем ее вместе». По сути, Павел перефразировал пр. Исаию: «Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис. 40:1). Ведь утешение — это и есть акт принятия чужой боли в свое сердце, чтобы человеку стало легче дышать под своим «βάρος».

«Человеку нужен человек» — диагноз нашего общества, где каждый чувствует одиночество в толпе. Мы все формально «на связи», в переписках, голосовых. Но, при этом остаемся один на один со своими страхами, болью, отчаянием, вопросами. Мир испокон веков жил по принципу «ради себя», ради выгоды, ради своей «хаты с краю». Здесь всегда было мало тех, кто готов стать «зеркалом», выслушать, включиться и разделить бремя.

Но, глубинное желание быть понятым и услышанным всегда ищет выхода. Ищет человека, живого взгляда, душу, которая не отстранится, не испугается, не загрустит от чужой боли, а примет её в себя, как принимает океан воду реки. И тогда вопрос из философского становится жгуче личным, почти криком: где? Где сегодня найти это? Не формальный диалог, не терапию по часам, а встречу, где тебя не «обрабатывают» психологическими технологиями, а видят, слышат и любят? Я не про слабость. Я сейчас про чувство «своих», которое нужно каждому человеку. Где найти того, кто способен заглянуть в твою глубину, как Солярис. Не для муки и обличения, а для исцеления души?

Казалось бы, таким местом призвана быть Церковь. Не зря же апостол называет нас членами одного Тела, где страдает один — страдают все (1Кор. 12:26). В идеале, здесь и должно рождаться то самое «зеркало» всеобщей причастности. Но именно здесь мы и сталкиваемся с горьким парадоксом. Нередко, человек, переступив порог прихода, чувствует то же самое, пронзительное одиночество. Видит красоту богослужения, слышит догматически правильные проповеди, участвует в Таинствах… и при этом не находит того самого живого и полного любви взгляда.

Конечно, можно сказать: «Главное — что тебя Бог любит. Он понимает, Он помогает, Он исцеляет душу». И это — святая правда. Однако, заповедь «носить бремена друг друга» дана не Богу, а людям. Или можно, снять ответственность красивым лозунгом: «Не ищи любви и участия — сам начни их оказывать». Совет верный. Но у него есть и обратная сторона — вереница выгоревших и разочаровавшихся людей, которые отдавали себя, но так и не встретили ответного христианского участия в критический момент. И это факт. Мы все о нем знаем.

Да, Господь помогает, заботится, поддерживает. Но, руками людей. При желании и готовности людей стать орудием, живым проводником любви. Если же мы, называясь братьями и сёстрами, остаёмся безучастны друг к другу, то все эти высокие слова — «брат», «сестра», «отец» — … превращаются в мёртвую формальность. Я даже рискну сказать — в пошлость.

И этот парадокс — когда форма соблюдена, а живого, не от мира сего участия нет — вовсе не изобретение нашего времени. Он уходит корнями глубоко в историю, обнажая хроническую болезнь, которую мы изо дня в день пытаемся оправдать и тщательно лакировать её фасад.

В качестве примера возьмем исторический феномен массового паломничества в Оптину Пустынь. Вдумайтесь. У человека в его селе или в городе есть храм, приход, священник. Но он срывается с места и идёт в Оптину. Пешком. За триста, пятьсот вёрст. Что его заставляет идти? Тоска. Тоска по живому слову, по взгляду, в котором есть понимание и сострадание. По ощущению, что твоя боль кому-то небезразлична, что твоя запутанная жизнь кого-то волнует.

Нам кажется, будто поток людей, стекавшийся к старцам, искал разрешения сложных богословских задач, стремился постичь вершины Иисусовой молитвы. Но это иллюзия. Людей, горящих именно таким интересом, всегда было мало, что в прошлом, что сейчас. Основная толпа двигалась импульсом куда более простым и страшным в своей неутолённости. Она шла за любовью. За живым, участливым теплом, которого не хватало в родном приходе. За тем, чего недополучили дома, в своей приходской жизни, которая часто сводилась к формализму.

И в этом раскрывается вся глубина и весь драматизм феномена старчества. С одной стороны — это явление великое, святое, достойное почитания. Но с другой — оно безжалостно высвечивает хроническую болезнь церковного организма. С каких слов начинается тропарь преподобному Амвросию? Он начинается не с восхваления премудрости или молитвенных подвигов. Он начинается с крика жажды, со всенародного стона: — «Яко к целебному источнику притекаем к тебе, Амвросие, отче наш…». К источнику… Но почему же этот источник оказался таким далёким? Почему в своей родной, приходской среде человек не мог найти этой живительной влаги? Почему нужно было пешком и на перекладных добираться в Оптину из Москвы, Петербурга, Воронежа или вообще из Новосибирска? Неужели в родной епархии не было духовенства, которое могло бы решить вопросы — как найти мужа и можно ли просфорки голубям давать? Вопросы к старцам, в общей массе, были-то простыми.

Несколько историй из жизни оптинских старцев, которые показывают весь драматизм.

Однажды к старцу Амвросию пришла крестьянка с бедой: дохнут гуси. Для нас, оторванных от земли, это — ерунда. Для неё — это катастрофа, боль, вопрос выживания. Старец не отсылает её с общими словами: молись, постись и подпишись на мой канал. Он садится и подробно, по-хозяйски расспрашивает: чем кормишь, как поишь, какая подстилка в сарае? Со стороны картина выглядит комично: великий прозорливец, молитвенник – погружается в тонкости птицеводства! Но он-то понимал, что для этой женщины её «гуси» — это и есть тот самый новозаветный «варос», бремя гнущее плечи. Носить бремена друг друга, в этом случае, означало разделить её боль, стать для неё живым Христом, который погружается в гусиный вопрос…

И вновь хочется спросить: а разве у этой крестьянки не было прихода? Священника, братьев и сестёр, которые могли бы помочь советом? Что заставило её проделать долгий путь в Оптину? Ответ ужасающе прост: было. Было всё. Красивое богослужение, умные проповеди, величественные крестные ходы… Но не было самого главного — внимания и любви. Не было того, кто бы захотел вникнуть в её «дурацкие» гусиные проблемы.

Это подтверждает и другая, не менее показательная история. К преподобному Льву Оптинскому, предшественнику Амвросия, тоже шли толпы простого народа. Однажды его навестил благочинный из Белёва, маститый протоиерей Иоанн Глаголев. Увидев старца, окружённого толпой крестьянок, он брезгливо спросил: «И охота тебе с этими бабами возиться?» Ответ старца: «Ты прав. Мне, монаху, это вообще не нужно. Но если бы ты ими занимался у себя на приходе, они бы сюда не шли».

Вот он, диагноз. Люди шли не потому, что в Оптине творились чудеса от Иисусовой молитвы. Нет. Они массово шли в Оптину от церковного равнодушия. Искали не ответы на богословские вопросы, а любовь, милость, сострадание. Искали то, о чем говорилось с амвонов, но в реальности не было. Не сверхъестественное, а самое обыкновенное человеческое участие, которого не хватало в своей, казалось бы, правильно устроенной церковной жизни. И этот исторический диагноз, увы, остаётся актуальным и по сей день.

Люди по-прежнему ищут того, кто их выслушает. Не абстрактно, а как Амвросий — с готовностью погрузиться в «гусиные» проблемы, потому что для человека это боль, живая, настоящая, здесь и сейчас. И почему-то до сих пор в своем большинстве, те кто выслушает, пожалеет, согреет, даст надежду — оказываются монахи.

А разве это — дело монаха? Разве монах, ушедший от мира, чтобы «спасать свою душу», должен сутками выслушивать исповедь тех же женщин? Идеал монашества — уединение, безмолвие, молитва. Но вот парадокс: величайшие русские старцы, к которым шла вся Россия, были именно монахами. Они ушли от мира, но мир пришёл к ним. И они его приняли. Почему? Потому что вокруг больше некому было принять. Они стали духовниками страны поневоле, взвалив на свои плечи тяготу, которую должны были нести тысячи других — священники на приходах, архиереи на кафедрах.

Вот передо мной пример: мой друг, иеромонах Прокопий (Пащенко), насельник Соловецкого монастыря. Преодолевает полторы тысячи километров, чтобы провести в Москве беседу. Формально он говорит о серьёзных вещах: психология, зависимости, выгорание, аскеза. Но львиная доля вопросов, с которыми к нему потом подходят, пишут, звонят, лежит ровно в той же плоскости, что и те самые «гуси» у старца Амвросия. Житейские, бытовые, семейные, личные тупики. И снова тот же вопрос: почему человек не решает это у себя дома? Почему не идёт в свой храм к настоятелю?

Ответ не в том, что настоятель не достаточно опытен, чтобы решить вопрос с «гусями». Корень запроса — не в проблеме, а в жажде отогреться у живого огня любви и участия. Если бы людям была нужна только инструкция, они дошли бы до Патриарха, нашли бы умную книгу, посмотрели лекцию онлайн. Но нет. Им нужно именно это — чтобы их выслушал тот, в чьих глазах видится Тот о ком говорит Евангелие. Кто не посмотрит свысока на их «мелкие» беды. Факт остаётся фактом: люди по-прежнему ищут не структуру, а сердце.

Может причина в том, что мы в последнее время увлеклись чем-то другим? Психологией, выстраиванием границ, погружением в проектную деятельность, где человек становится «бенефициаром» или «ЦА». Я не дерзну судить нашу мать — Церковь. Мой внутренний Дроздов просто наблюдает за происходящим в родных церковных джунглях и констатирует: потребность в простом, отеческом, неформальном участии остаётся колоссальной и неудовлетворённой. И там, где находится тот, кто готов его оказать, — туда, как 100 и 200 лет назад, стекаются люди.

Когда вокруг ночь формализма и деловой спешки, огонёк живого участия становится виден за сотни километров. И на этот огонёк летят все. И «комарики», и «бабочки», и «мотыльки» — все мы с нашей запутанной жизнью. Проблема в том, что если бы эти «огоньки» горели на каждом приходе (я про всех нас сейчас, не только про духовенство), то уже не вспоминалась бы фраза: «человеку нужен человек».

Проблема-то не в монахах, которые, как некоторые дерзают критиковать, «занялись не своим делом». Проблема в том, что это самое «дело» — христианское внимание к человеку, к его боли, оказалось брошенным, никому не нужным, оставшимся за красивой занавеской социальных проектов и отчётности. Церковная жизнь по инерции мира сего выстраивается в жёсткую вертикаль, где главными кирпичами церковного здания, становятся не живые люди, а отчёты, построенные храмы, проведённые мероприятия, выигранные гранты.

И видя это, невольно задаёшься вопросом. А не наступаем ли мы на те же грабли, на которые наступили наши предки перед 1917 годом? Что такого было внутри Церкви и общества, что Творцу истории, пришлось попустить развал Империи и гонения на Церковь? Гонения, которые устраивали, заметьте, крещёные люди. Тогда все были крещены… Этот вопрос стоит задавать себе ежедневно. Не для того, чтобы найти виноватых, а чтобы не повторить роковую ошибку — ошибку подмены живого человека мёртвым делом.

Недавно разговаривали с другом. Настоятель, строит храм. Сначала — это подвиг, мечта. А потом, как он сам признался: «Я как начал строить, так и перестал молиться. В голове — только бетон, кирпич, смета, подрядчики, краны, где найти деньги. Заснёшь — и во сне бетономешалка крутится. Какая тут молитва?» И ведь можно всю жизнь так строить или переворачивать бумаги в епархиальном управлении: отчёты, справки, доклады, проекты НКО, АНО, фонды… Когда ты целый день перебираешь бумажки, какие тебе люди? Ты их просто не видишь. Ты видишь цифры, фамилии, суммы. Люди превращаются в статистику.

Или взять архиерея. Каким должен быть епископ по замыслу Церкви? Это — прежде всего молитвенник, проповедник, отец для своей паствы, совершитель Таинств и только потом администратор. Читаешь жизнеописание владыки Антония Сурожского или житие свт. Иоанна (Максимовича): он постоянно в больницах, приютах, среди сирот и бедняков. Можем ли мы себе представить сегодня такого архиерея? Я не могу. Сегодня архиерей — это, увы, часто высокий церковный чиновник с бесконечным потоком бумаг и протоколов. Кто из вас видел, чтобы правящий архиерей просто пришёл в больницу, сел у кровати больного и поговорил с ним, просто по-человечески? Не в рамках официального визита с фотографом, а просто так? Это стало невозможным. Его график расписан по минутам, и большая часть этих минут — совещания, приёмы, подписание документов.

Получилась чудовищная подмена. Мы строим, пишем, отчитываемся, управляем. А человек с его «гусиной» бедой остаётся за бортом. Ему некуда пойти. Некуда деться. Точнее есть куда — психологи, секты, культы. Там выслушают и поймут. Это серьезный вопрос, ведь 90% сектантов — это крещенные, наши братья и сестры. Как получилось, что они оказались в секте? Почти все их «свидетельства» начинаются со слов — «Я приходил в храм, но священник вечно занят. Меня не заметили. На вопросы не ответили». А ведь это евангельские вопросы – «что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» (Матф.19:16). Однако, мы убеждены, что это не нашего ума дело, разбирать такие вопросы. Тут стройка, тут отчеты, тут мероприятия. А чьего ума тогда это дело? Христа? Кто ответит за незамеченных «православных» сектантов? Так и скажем Ему на Суде – не было времени?

Старцы – это хорошо, это милость Божия и утешение. Но это — ненормально, когда живое, просто человеческое участие становится дефицитом, и за ним нужно ехать за тысячу километров в Оптину, лавру, Афон и т.д. Если бы на каждом приходе, в каждом церковном кабинете сидел человек (не психолог), готовый просто выслушать, без формальности и спешки, — разве стали бы люди преодолевать такие расстояния? Вопрос риторический.

И вот здесь мы возвращаемся к образу «зеркала» из «Соляриса». Человеку нужен человек. Планета давала людям не то, что они хотели, а то, что у них было внутри. Старец же делает обратное: он принимает в себя то, что есть у человека внутри — его боль, его путаницу, его грех, — и возвращает ему это уже преображённым словом любви и милости. Он становится живым «зеркалом» милосердия Божьего. Но, повторюсь, это должен быть не единичный феномен где-то в отдаленной пустыни, а обычная практика на каждом приходе. И каждый из нас понимает, что для того, чтобы утешить человека, выслушать его, с любовью поговорить, ободрить, даже пошутить где-то — не нужно быть Амвросием Оптинским или Серафимом Саровским. Нужно просто вспомнить к чему нас призвает Христос — «любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Иоан.13:34)

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Одного мудреца древности спросили, что драгоценнее всего для человека. «Время, — ответил он, — ибо посредством времени можно приобрести все. Самого же времени, хотя бы минуту, нельзя приобрести ни за какие средства». Это не красивая фраза для сторис в телеге или VK. Это приговор. Приговор тому, как мы живем.

Мы привыкли думать, что время — это то, что у нас в избытке. Его можно потратить, убить, растянуть. Даже игры на телефоне стали называть «времяубивалки» или «таймкиллеры». Просто задуматься — насколько небрежно мы относимся к тому, что не возвращается. Мы говорим: «как медленно идет время», когда нам скучно, и «как быстро бежит время», когда заняты чем-то приятным. Но это не время. Это наше эгоистичное восприятие. Время само по себе — холодный, неумолимый поток, одинаково омывающий наш уютный диван и окоп на Донецком или каком другом направлении. Оно не делает разницы. Оно просто идет. И каждая секунда, которую мы тратим на пустое, — это секунда, которую кто-то не дожил до этой минуты, когда вы читаете этот текст.

Прямо сейчас, в грязи и холоде, какой-то парень двадцати трех лет держит в руках автомат, и его пальцы окоченели так, что не чувствует спуска. Он не думает о шампанском через пару недель. Он думает о том, что вчера убили друга. Убили обыденно, просто. К такому там привыкаешь со временем. Страха уже почти нет. Есть пустота. Потому что страх нужен там, где есть будущее. А у многих его нет. Есть только эта минута в рамках которой вы читаете этот текст. И эта минута длится вечность.

Когда встает вопрос — праздновать Новый Год или нет, многие говорят: «Но я не виноват в том, что идет война. Что же теперь, все бросить и впасть в уныние?». Конечно, не виноваты. Мы просто живем. Режем салаты. Открываем шампанское. Слушаем громкую музыку. Танцуем в клубах. Потягиваем кальян. Живем мирной жизнью. Но мирная жизнь — это не когда война далеко. Это когда ты знаешь цену этой дали. А сегодня многие отмахиваются от новостей про СВО, как от надоедливой мухи. Думают, что мир — данность. Что он прилагается к нашей квартире, к нашей машине, к отпуску в Турции.

Но, мир — это не данность. Это продукт. Как хлеб, как колбаса и прочие яства, которые появятся на праздничных столах. Кто-то его производит. Кто-то платит за него своей жизнью. И пока мы откупориваем бутылку игристого, где-то разрывается снаряд, и кто-то за это платит. Пока мы выбираем, какой кальянный табак вкуснее, кому-то отрывает ноги осколком. Пока решаем, как одеться в новогоднюю ночь, кто-то решает, как написать матери последнее сообщение. Чтобы было короче. Чтобы не напугать… Чтобы сохранить ее нервы…

И это не гипербола. Это то, что происходит прямо сейчас. Пока вы читаете. Пока я пишу. Минута не ждет. Она уходит.

Я бы очень хотел, чтобы в новогоднюю ночь, когда мы сядем за столы и включим обращение Путина, когда поднимем бокалы, чтобы никто не забыл и помнил до утра, какой ценой куплена возможность празднования. Чтобы вместе с пожеланием «Счастья в Новом Году» не забывали, что творил и продолжает творить враг. Как заходил в дома на курском направлении, вытаскивал стариков и детей на улицу и расстреливал. Без причины. Без цели. Просто чтобы повеселиться. Чтобы посмотреть, как падают тела. Донбасс, Луганск… как дети пытались убежать, но падали вместе с матерями. Помнить хотя бы наш воронежский мемориал расстрелянным детям, который стоит на Стелле. Помнить про то, что происходит на расстоянии вытянутой руки.

Я очень хочу, чтобы отправляя в рот вилку с салатом под развлекательные передачи первого канала, мы помнили: за стеной комнаты праздничного стола — другой стол, на котором фотография с черной ленточкой. Не старика, а молодого человека, отдавшего жизнь за то, чтобы мы могли без прилетов и расстрельных криков поесть оливье. Держали бы внутри вопрос, который никто не задает вслух: а что, если бы это был мой дом? Мой ребенок? Мое тело на фотографии?

Мы думаем: «Нет, это не про нас. Это далеко». Далеко — это сколько? Сто километров? Двести? Да что разница. Ведь по сути, далеко — это когда тебе не больно. Когда можешь себе позволить не чувствовать. Когда беззаботно отмечаешь Новый Год.

Христос говорил: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Он не говорил: «Но после этого можно забыть и потанцевать». Он говорил о любви. А любовь — не чувство. Это состояние души, которое не знает слова «далеко». Которое чувствует боль другого, как свою. Которое понимает: если я праздную, а там гибнут люди, мой праздник — не праздник, а пир во время чумы. И есть только два варианта: или я не знаю, что рядом чума — и тогда я дурак. Или я знаю и делаю вид, что не знаю — и тогда я последняя сволочь. Можете хейтить, но… третьего не дано.

Мы живем в странное время. Можно одновременно знать все и ничего не чувствовать. Мы видим фото и видео из зоны боевых действий, и они не мешают есть салатики. Читаем новости о погибших, и они не мешают танцевать в клубах. Смотрим видео, где мать получает фарш в цинковом гробу, опознанном только по ДНК, и переключаемся на комедийный сериал.

Что с нами случилось? Что превратило русского человека в существо, которому чужая смерть — просто контент? Которому война может стать фоном для новогоднего ужина под тупые песни с центрального телевидения?

Я скажу, что случилось. Мы перестали думать о времени. Думаем, что время — наше. Что мы им владеем. Что распоряжаемся им по своему усмотрению. Но время — не наше. Это дар. И как всякий дар, имеет цену. Цену, которую кто-то заплатил за нас.

Фалес говорил: «Мудрее всего — время, ибо оно вскрывает всё». Оно вскрывает нас. Показывает, что мы — не то, что говорим о себе. Мы — то, на что тратим время. И если тратим его на пустое, значит, мы пустые. Пустышки. Как писал наш поэт современник – «жила-была елочная игрушка. Она была такой блестящей, что многие прощали ей внутреннюю пустоту…»

Я не обращаюсь к неверующим или крещеным, но смотрящим на Церковь со своей колокольни, на которой давно не звонили колокола. Я обращаюсь к тем, у кого еще сохранилась совесть. В новогоднюю ночь помолитесь о бойцах. О живых и погибших. Моя статья не заставит вас пойти в новогоднюю ночь в храм на Литургию. Кто я такой, чтобы указывать вам, что делать и как справлять праздник? Но, просто, прежде чем сесть за новогодний стол, помолитесь за бойцов. За живых и за погибших. И за те семьи, которые встретят Новый Год с фотографией сына, мужа, брата, отца. С фотографией, на которой черная лента памяти на фоне громкой музыки и развлекательных передач.

Время… Мы привыкли думать, что у нас его в избытке…

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

По дороге домой, за рулем, наткнулся на один бизнесовый подкаст, в котором обсуждался образ успешного человека. Перечисляли знакомый список: целеустремленность, тайм-менеджмент, нетворкинг. Уверяли, что формула проста: успех равен упорству. И вроде бы всё на своих местах. Но чем дольше я слушал, тем явственнее ощущал, будто в этой схеме не хватает главной детали. Не какого-то навыка, а самой основы. Как если бы кто-то объясняя устройство автомобиля, забыл сказать – для чего он, собственно, нужен. В подкасте не нашлось места для простого вопроса: а что ты будешь делать со всем этим «успехом», когда придется за него отвечать перед Богом?

Понятно, что подкаст был сугубо деловым, там нет места для души или совести. Но, в нем я отчетливо увидел ту же логику, которая сегодня есть в церковных кругах на вебинарах для НКО и социальных инициатив. Там так же говорят о фандрайзинге, эффективности, продвижении, тайм-менеджменте. Всё правильно, всё нужно. Но о Том, ради Кого вся эта деятельность затевается — молчат. Словно Христос остаётся за бортом нашей собственной, теперь уже «церковно-брендированной», суеты.

Почему-то вспомнился один из самых страшных образов в мировой литературе — Великий Инквизитор. У Достоевского рассказывается: Христос возвращается на землю в разгар средневековья. Его сажают в тюрьму. Ночью к Нему приходит кардинал и говорит, мол: Ты со Своей свободой, любовью и совестью только мешаешь нашему делу, отлаженной системе, которая уже давно обеспечивает людям порядок и благополучие — без Тебя…

В нашей современности всё обстоит куда тоньше. Конечно, у нас Христа не сажают в темницу и не называют врагом. Но сама попытка «оправославить» сугубо коммерческий подход в социальных проектах часто делает Церковь не главным, а прикладным — полезным элементом бренда. Красивым логотипом на кружке. Убери этот логотип — и кружка как была функциональной посудой, так ею и останется. Ни форма, ни суть не изменятся. Мы говорим «во славу Божию», учимся фандрайзингу, тайм-менеджменту, эффективности, проводим обучающие вебинары для НКО, рассказываем про эффективные инструменты раскрутки. Но, если убрать Церковь из концепции, отчётов и презентаций, — останутся те же KPI и бюджеты. Метрики те же, планы те же, деятельность та же. Мы не бросаем Христу вызов, как у Достоевского, и не восстаём против Него — мы просто погрязаем в делах, где Он перестает быть живой, дышащей сердцевиной всего.

И вот, под аккомпанемент звучащего бизнес-подкаста, у меня и возник вопрос: а может ли в принципе христианин быть успешным? Не только в соцпроектах, но и в бизнесе. Кто-то, конечно, усмехнётся: «При чём тут вера? Бизнес есть бизнес, даже если это социальные проекты. Законы для всех одни». Но, мне кажется, что именно вера здесь — всё. Потому что Христос ставит под сомнение конструкцию дела (особенно социального проекта) без веры: «Что пользы человеку, если он весь мир приобретет, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26). Речь о том, как остаться в этом мире христианином, для которого Церковь — не просто бренд на визитке, а Живая Правда. Который старается быть верным Христу не где-то в идеальных условиях, а здесь — в бизнесе или церковных проектах со всеми их компромиссами, конкуренцией и соблазнами.

И тогда возникает вопрос. Если коучи уже всё разложили по полочкам — целеустремлённость, стрессоустойчивость, тайм-менеджмент и т.п. А мы с радостью приняли это в церковную деятельность. То где критерий для христианина? В чём его уникальная метка? Ведь все эти навыки — инструменты нейтральные. Ведь можно быть целеустремлённым атеистом, трудолюбивым неоязычником, сверхэффективным сектантом. Мир назовёт их всех успешными. Может в самой форме деятельности? Но ведь социалкой занимаются и светские организации. А нас интересует конкретный человек — тот, кто в сердце носит Христа. Где же проходит та невидимая черта, которая разделяет просто успешного дельца и христианина?

Возьмём для примера, священную корову бизнес-среды — целеустремлённость. Мир профессионального бизнеса преклоняется перед ней: видит в ней силу воли, несгибаемый напор, железную хватку. Но здесь христианин обязан задать себе два вопроса: «А куда, собственно, я так стремлюсь? Что ждёт меня в конце этой дороги?» Потому что если конечная цель — всего лишь обогнать коллегу из соседней организации, заработать побольше или потешить своё самолюбие, пусть даже через социальные проекты, то это не христианская целеустремлённость. Это — хорошо упакованные страсти: зависть, гордыня, сребролюбие и властолюбие. Что угодно, только не дело спасения души.

Скажете, что это невозможно в церковных проектах? Я лично наблюдал конкурентную борьбу в церковных НКО. Причем борьбу не всегда честную, ведь речь идет о том, кому выделят средства, кому дадут грант. Вижу некрасивую «игру» по перетягиванию спонсоров. Вижу, как некоторые проекты делаются лишь для видимости, а полученные средства уходят по карманам… Все тоже самое, что и в бизнесе. Разница стала почти неуловимой. Страсти-то никуда не делись.

Вспомним евангельскую притчу: Богач, получивший небывалый урожай, думает о том, как построить амбары побольше, чтобы спокойно есть, пить и веселиться много лет вперёд. И слышит от Бога страшный приговор: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лк. 12:20). Вот она, целеустремлённость, оторванная от вечности. Она обречена на безумие с самого начала.

Это точный диагноз нашей эпохи. Целеустремлённость без вечности — это голодная бездна, которая засасывает в себя всё больше, но никогда не может насытиться. Присмотритесь к логике любого мирского успеха. Никто и никогда не останавливается на той «вершине», о которой мечтал в начале пути. Мол, «куплю квартиру, машину, обеспечу семью… и всё, хватит, остальное буду отдавать на благотворительность». Однако, достигнув этой точки, человек обнаруживает, что его аппетиты выросли вместе с капиталом. Нужно больше и больше. И так — до бесконечности. Денег-то много никогда не бывает. В какой-то момент он уже и сам перестаёт спрашивать «зачем?», потому что включается другой механизм — азарт, инерция, игра ради самой игры. А потом мы читаем в новостях о тёмных схемах, десятках вилл и замороженных миллиардах. И понимаем, что все эти люди когда-то начинали с простой и, казалось бы, безобидной цели — просто преуспеть. Но, в итоге, они стали целеустремлёнными безумцами, которых с такой точностью описал Христос еще две тысячи лет назад.

И самое страшное — эта логика сегодня пронизывает «добрую» сферу: социальное служение, церковные проекты, некоммерческий сектор. Там целеустремлённость превращается в фанатичное стремление к росту любой ценой. Например, собрать больше пожертвований, помочь большему числу бенефициаров, провести больше мероприятий, отчитаться высокой статистикой. Цель — «помогать людям» — постепенно подменяется целью «увеличить показатели». И вот уже не человек с его болью становится центром, а цифра в отчёте. Мы больше не служим Христу в лице страдающего, мы служим успешной реализации гранта. Этому реально учат на православных вебинарах. Мол, нужно создавать отлаженные механизмы проектов, не нужно прилагать сердце к чужой боли иначе эта боль вас разорвет.. . Как будто апостол не знал об этом, когда заповедовал – «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал.6:2).

Это и есть та самая «тонкая» версия духа Великого Инквизитора: Христос не отвергнут, Он просто поставлен в угол. Ему говорят: «Подожди, мы сейчас очень важным делом занимаемся — спасаем человечество через социальные проекты».

Но если целеустремлённость, оторванная от вечности и живой человеческой нужды, — тупик, то что же тогда? Может, трудолюбие?

Трудолюбие — качество почтенное. Церковь видит в труде добродетель, а апостол наставляет: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3:10). В монастырях труд и молитва — основа жизни. Но и здесь таится опасность. Труд может стать идолом.

Я как-то видел живой пример в Задонском монастыре. Один успешный бизнесмен беседовал с духовником. И духовник задал ему всего один вопрос, который перевернул всё: «Тебе хватает времени на то, ради чего ты работаешь?».

Вопрос, который моментально разбивает всю конструкцию. Мы же всегда оправдываемся: я тружусь ради семьи, ради детей, ради их будущего, ради стабильности, ради заповеди… А он спрашивает: а хватает ли тебе времени на саму эту семью? На это «будущее», которое наступает уже сегодня, пока ты не здесь? Или ты, как белка, двадцать лет крутишь колесо, чтобы заработать на колесо побольше и покрасивее, пока жизнь проходит мимо? Трудолюбие с лёгкостью становится духовной болезнью. Человек начинает служить не Богу, а своему делу. Дело становится его богом, которому он приносит в жертву всё: здоровье, отношения с близкими, мир в душе, молитву. Семья неделями не видит родителя. Человек прикрывается «высшей миссией» и «колоссальной ответственностью». А на деле — просто бежит. Боится остановиться. Боится тишины, в которой придётся встретиться с самим собой и с мучительным вопросом: а кто я, если отнять у меня мой офис, мой титул, кучу благодарственных писем, наград, мою вечную занятость? И часто за этим блестящим фасадом успеха — страшная, всепожирающая пустота.

И эта же болезнь, этот же идол, подминает под себя и церковно-социальную деятельность. Ведь что такое выгорание волонтёра, как не та же самая история? Когда служение ближнему, которое должно быть плодом любви и молитвы, превращается в бесконечный конвейер задач: развезти, организовать, отчитаться, провести мероприятие. Трудятся сутками, но душа не питается, потому что вытеснено главное — живая связь со Христом, ради Кого всё это якобы и затевалось. Человек горит на «благом деле», но перестаёт быть благим внутри. Он спасает других, теряя самого себя. Только это жертва не Христу. Это жертва принесённая идолу Деятельности, который прикрыт уже не логотипом корпорации, а Церковью. Трудолюбие без благодати истощает, а не дает сил.

Ну а что же тогда с активной жизненной позицией, нетворкингом, управлением временем? Может, в них-то и кроется секрет? Давайте посмотрим и на эти инструменты и в бизнесе, и в наших попытках делать добро.

Активная жизненная позиция — красивый термин. Но активность во имя чего? Чтобы доказать свою значимость? Чтобы проекты становились больше и влиятельнее? Но, чем это отличается от светского бизнеса?

Нетворкинг, тайм-менеджмент — всё это инструменты. Но инструмент без души, без сердца, без высшего смысла — это мертвящее безумие. Современный нетворкинг, о котором тоже говорят на православных вебинарах для НКО — это уже не про человеческое общение. Это про «полезные связи». Ты смотришь на человека не как на образ Божий, а как на потенциальный «актив» в записной книжке. Что он может дать? Чем полезен? Это уже не христианское братство, а циничный расчёт. К сожалению этот принцип все больше проникает в Церковь. Этому реально учат на вебинарах духовенство и активных мирян, которые занимаются проектной деятельностью.

А тайм-менеджмент? Искусство разложить свою жизнь по полочкам, расписать по минутам, чтобы ни одной не пропало… Чтобы всё успеть взять. Это не управление временем. Это — порабощение времени, порабощение самой жизни идолу Эффективности. Вы скажете, что сейчас время такое? А я спрошу — а кто сделал это время таким? Не мы ли сами?

Все эти качества, которые представляют коучи — целеустремлённость, трудолюбие, активность, коммуникабельность и т.п. — в полном наборе могут быть и у вора, и у лжеца. И мир назовёт такого человека успешным! Мир сочтёт его мудрым в рамках своей деятельности. Но мирская мудрость перед Богом всегда оказывается мерзостью (Лук.16:15). Почему? Потому что если ее вскрыть, то там нет Христа, как высшего смысла.

Современные навыки для бизнеса — это лишь инструменты. Важно их правильно применить. Ведь ножом можно хлеб порезать, а можно и человека убить или вены вскрыть. Дело то не в ноже, а в том, кто его держит. В сердце, которое им управляет. Православие не отменяет целеустремленность, трудолюбие или умение общаться. Оно задает им другой вектор. Иной конечный пункт назначения. Однако, сегодня мы наблюдаем риск подмены понятий…

Так что же отличает христианина? Что делает его успех — успехом, а не духовной катастрофой? По какому признаку?

Я скажу так: это — ответ на вопрос — сколько людей за тебя молится? Не по долгу, а потому что их слова сами вылетают из сердца. Без принуждения. Кто, вспоминая благодарит, благословляет и просит Господа, чтобы Он хранил тебя на всех путях твоих. Это не молитва по помяннику. Когда человек открыл книжечку, пробежал глазами список имен. Прочёл, закрыл. Это когда молитва вырывается из сердца вне всяких списков. Когда человек с благодарным сердцем вспоминает тебя и говорит: «Господи, спаси его! Благослови! Сохрани!». Почему? Потому что ты не ограничился формальностью в рамках проекта. Не поступил, как винтик или шестеренка проектного механизма. Увидел не как чужую проблему, решение которой хорошо вписывается в проект, а как свою боль. Принял христианское участие в жизни человека до конца и закрыл эту боль. Получил благодарное сердце, которое будет за тебя возносить молитвы. Вот она — нематериальная прибыль, которая в вечности значительнее всех наших дивидендов.

Создать по готовым лекалам благотворительный фонд или социальный проект – не так сложно, да и христианского тут ничего нет. Это обычная практика некоммерческого сектора. Ну, создал ты, например фонд, налепил церковный или околоцерковный логотип бренда. Чем это от другого, нецерковнного фонда отличается? Ничем. А вот реализовать свое дело со всеми православными смыслами о которых я сказал выше – это уже другое. Форма та же – наполнение другое.

Вот и ответ — успех христианина в бизнес среде или некоммерческом секторе измеряется не количеством нулей на счету или проведенных мероприятий, а количеством молитв, возносящихся за него из благодарных сердец. Это — единственная валюта, имеющая курс в вечности. Всё остальное — пыль и прах. Серафим Саровский говорил: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Вот и формула: твой успех — это спасённые тобой люди. Те, кто благодаря тебе выжил, выкарабкался, устоя и не забыл тебя в молитвах.

Рассудите сами. Что важнее? Чтобы нас помнили как эффективного управленца, который создал крутые социальные проекты или построил мощный бизнес? Или чтобы нас помнили, как человека, который не бросил в беде? Чтобы наше имя красовалось на обложке Forbes? Или чтобы оно было звучало в молитвах благодарных людей?

Жизнь — это не таблица KPI. Жизнь христианина — это практическая любовь. Единственный успех, который не сгорит в огне последнего дня — только тот, что построен на христианской любви.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Сегодня во всех православных храмах прозвучит рассказ о событии, которое Церковь именует двунадесятым праздником — Введением во храм Пресвятой Богородицы. Многие из нас слышали эту историю: как благочестивые Иоаким и Анна, по обету, привели свою трехлетнюю дочь в Иерусалимский храм, и как она, к удивлению всех, самостоятельно взошла по высоким ступеням, чтобы быть введенной в самое сокровенное место — Святая святых.

Внешняя сторона этого повествования хорошо известна. Но за ней скрывается бездна богословских смыслов. Они часто остаются в тени исторического рассказа. Становятся достоянием лишь богословов или тех, кто погружен в мир святоотеческих творений.

А между тем, именно эти смыслы — не отвлеченные понятия. Это живое и острое послание для каждого из нас, здесь и сейчас. Послание о том, как Бог ищет Себе новое жилище. Не в камне, а в сердце. И с этого всё начинается…

Ветхозаветный храм был сердцем иудейской религии. В храме приносились жертвы, совершалось ветхозаветное богослужение. А в центре этого сердца находилось особое место — Святая святых. Именно там должен был храниться Ковчег Завета. Те самые скрижали с заповедями, посох Аарона, сосуд с манной. Эти предметы были зримым знаком — гарантией того, что Бог пребывает среди Своего народа.

Но была одна проблема. К тому моменту, о котором мы говорим, этих святынь уже не было. Они бесследно исчезли еще во времена вавилонского плена. И вот, представьте себе: величественный храм, толпы паломников, священники в облачениях… а в самом главном, сокровенном месте, в самом сердце храма — пустота. Полная, оглушительная духовная пустота.

И в эту-то пустоту, по наитию Святого Духа, первосвященник вводит трехлетнюю Деву Марию. Это не просто трогательная сцена. Это — пророческое действие, которое меняет всё. В ту пустоту, которую должен был занимать золотой Ковчег, входит новый, живой Ковчег. Сама будущая Богоматерь. Не случайно в акафисте мы слышим: «Радуйся, ковчеже, позлащенный Духом» (Икос 12).

Этот шаг ребенка — яркий символ конца целой эпохи. Эпохи Закона, высеченного на камне. И начало новой эры — Эры Благодати. Церковь нам это тонко подсказывает. Ведь на вечернем богослужении праздника, задолго до Рождества Христова, впервые звучат рождественские песнопения: «Христос рождается – славите, Христос с Небес – срящите…» (катавасия на 1 песнь канона).

Понимаете, в чем суть? Введение Богородицы во храм — это не просто приход ребенка в красивое религиозное здание. Это введение живой души в пространство, где царила мертвая буква Закона. Она пришла, как ключ к замку. Ветхий храм был храмом надежды и ожидания. Через Богородицу он становится храмом исполнения и благодати. Ибо в Ней будет обитать Сам Бог. Потому и поем мы в том же Акафисте: «Радуйся, ключу Царствия Христова, радуйся, надеждо благ вечных» (Икос 8).

В богослужебных текстах этому посвящены удивительные образы. На всенощной праздника Богородицу называют «одушевленным кивотом», «одушевленным храмом», «Боговместимой скинией». Эти слова напрямую отсылают нас к ветхозаветной скинии. Но с одним коренным отличием. Раньше присутствие Божие было связано с золотом (ковчег) и камнем (скрижали). Теперь оно переходит в живого человека. Она — тот самый новый, одушевленный кивот, который вместил Невместимого Бога – «Радуйся, Бога невместимаго вместилище» (Икос 8).

Событие Введения — это богословская веха. Бог избирает Себе жилище в глубине человеческой души. Сначала — в чистой душе Девы Марии. А теперь — и в каждой душе, которая готова Его принять, по слову апостола – «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? (1Кор.3:16)».

Так совершается великий переход. От религии правил и предписаний — к религии живой, личной встречи. Бог ищет уже не просто послушания букве. Он ищет сердце, способное Его вместить.

Но есть в истории Праздника еще одна поразительная деталь, на которой Церковь заостряет наше внимание. Согласно Преданию, маленькая Мария, оставив родителей, самостоятельно взбежала по пятнадцати высоким ступеням храма. Почему это так важно? Потому что перед нами — не просто трогательная сцена, а настоящее чудо, знак особого избранничества. Предание учит, что для трехлетнего ребенка такой легкий подъем был просто физически невозможен ввиду высоты ступенек.

Мне стало интересно: насколько же высоки были эти ступени? Обратившись к источникам, я обнаружил удивительную вещь: точных архитектурных данных о Втором храме практически нет, но известно, что он строился как копия Первого, Соломонова храма, хоть и уступал ему в богатстве убранства. Тогда я обратился к Библии, где в Третьей книге Царств есть точные размеры: «Храм, который построил Соломон Господу, длиною был в шестьдесят локтей, шириною в двадцать и вышиною в тридцать локтей» (3 Цар. 6:2). А вот ключевой момент: «И сделал Давир во внутренней части храма… двадцать локтей вышины» (3Цар. 6:20). (Давир – это Святая святых).

Но сколько это в современных мерах? Погрузившись в исследования, я нашел работу археолога Джеффа Чедвика, где он на основе раскопок определяет ветхозаветный локоть в 54 сантиметра. Получается, Святая Святых была на 10 локтей ниже основного помещения храма — именно эту разницу и преодолевали 15 ступеней. Простая арифметика: 10 локтей ÷ 15 ступеней = 2/3 локтя на каждую ступень. Производим расчет: 2/3 × 54 см = одна ступень — 36 сантиметров.

Теперь представьте всю картину: для трехлетнего ребенка, чей рост едва достигает метра, каждая ступень высотой 36 см — это серьезное препятствие, почти по пояс! И то, что Мария легко взбежала по этой крутой лестнице, — зримое подтверждение того, что ее вела не просто детская резвость, а особая Божественная сила. Можно лишь представить себе лица тех, кто стал свидетелем этого чуда.

И вот здесь открывается еще один глубокий образ. В древней традиции восхождение по этим ступеням сопровождалось пением особых псалмов — с 119-го по 133-й. Одна ступень — один псалом. В иудейских источниках я нашел удивительное понимание: каждую ступень видели не просто как камень под ногами, а как шаг навстречу Богу, преодоление той незримой пропасти, что отделяет человека от Творца.

Но на этом чудеса не закончились. Они продолжились в самой жизни Богородицы при храме. Церковное Предание сохранило для нас еще один удивительный образ. Находясь во Святая святых, Она питалась особой пищей, которую приносил Ей Ангел. Древние византийские иконы запечатлели этот момент: Ангел подает Ей пищу в виде круглой просфоры. Почему именно в виде просфоры?

Потому, что это был не только хлеб, посланный с неба для утоления голода. Это — прообраз. Явный и четкий прообраз будущей Евхаристии. Будущая Богоматерь питалась не земной пищей, но самой Божественной благодатью, готовясь стать живым храмом для Того, Кто позже скажет о Себе всему миру: «Я есмь хлеб жизни» (Ин. 6:48). Её земная жизнь началась с этого ангельского питания — того, что станет главной пищей для всех христиан.

Итак, мы видим этот удивительный путь. От великой пустоты в сердце храма — к Деве, ставшей живым Ковчегом. От крутых каменных ступеней — к легкому, чудесному восхождению. От земной пищи — к хлебу, принесенному Ангелом. Но задаемся вопросом: а где же в этой истории мы с вами?

Ответ становится ясен, если посмотреть на место Праздника в церковном году. Введение во храм празднуется в самом начале Рождественского поста. Это — не случайное совпадение дат, а глубокий духовный замысел. Праздник служит для нас тем самым пророческим преддверием, которое задает тон всему последующему периоду.

Как Богородица в глубочайшей тайне ветхозаветного храма готовила себя, свое сердце, чтобы стать достойным сосудом для воплощения Сына Божия, так и мы с вами в эти дни поста призваны готовить свои сердца. Чтобы вечная жизнь, явленная во Христе, могла родиться не только тогда, в Вифлееме, но и в каждом из нас.

И здесь раскрывается еще один, может быть, самый практичный для нас символ. Достигнув зрелости (по иудейской традиции – это 12 лет), Богородица покидает храм. Она выходит в мир — но выходит уже не той, какой вошла. Она несет в себе тот плод долгих лет пребывания во святилище: глубочайшее смирение, чистоту сердца и полное предание себя воле Божией. Именно это делает Ее способной в будущем, уже в Назарете, произнести слова, которые изменят ход человеческой истории: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1:38).

Тот же принцип действует и в нашей жизни. Мы приходим в храм не для того, чтобы на пару часов спрятаться от суеты, а для того, чтобы научиться этому внутреннему деланию. Чтобы, выйдя за церковные стены, мы могли нести в мир не свои страсти, а тот мир и ту «тишину и радость», которые обрели на богослужении. Особенно это касается тех, кто причастился Святых Таин. Мы возвращаемся в свои дома и на рабочие места, чтобы становиться, по мере сил, живыми носителями того Света, который получили: «Вы — свет мира» (Мф. 5:14). Что это за свет? Ответ в устах Христа: «Я свет миру» (Ин. 8:12). То есть выходя из храма, христиане должны «светить» этому миру Самим Христом, Который находится в причастниках.

Люди, видя наши поступки, должны прославлять не нас, а Бога. Потому что они будут видеть не человеческую выдержку или философию, а действие Самого Христа в нас. В этом и заключается наше предназначение как христиан: быть живыми иконами, через которые мир узнает о подлинном Свете.

И вот мы возвращаемся к тому, с чего начали. К рассказу, который сегодня прозвучит во всех православных храмах. Но теперь мы слышим его уже по-другому — понимая ту малую часть бездны смыслов, что скрыты в нем.

За трогательной историей о трехлетней Девочке, входящей в храм, нам открывается великая богословская драма. Драма смены эпох. Пустота ветхого храма встречает свою полноту — живую душу, способную в будущем стать домом для Самого Бога. Крутые ступени закона покоряются легкому, чудесному бегу детских ног — потому что навстречу им уже спешит Божественная благодать.

Этот праздник — словно зажженная в начале долгого пути свеча. Она освещает нам дорогу к Рождеству. Как и поется в том же Акафисте — «Светоприемную свещу, сущим во тьме явльшуюся, зрим Святую Деву, невещественный бо вжигающи огнь, наставляет к разуму Божественному вся, зарею ум просвещающая». (Икос 11). И суть этого света проста: как ветхий храм приготовил себя, приняв Богородицу, чтобы вместить Христа, так и наше сердце призвано в эти дни поста очиститься и приготовиться, чтобы в нем родился Спаситель.

Путь указан. Ступени — те самые, по которым взбежала Мария, — существуют и в нашей жизни. Это наши усилия в молитве, в борьбе с грехом, в делании добра. Они могут казаться нам высокими и непреодолимыми. Но праздник Введения говорит нам: не бойтесь этой высоты. Восхождение начинается с одного шага — шага веры, шага доверия Богу. И этот шаг, сделанный из глубины сердца, уже здесь и сейчас, по дивным законам духовного мира, способен стать тем самым благодатным взлетом от наших страстей и грехов.

Господь не ждет от нас невозможного. Он ждет нашего желания, даже малейшего движения. Как учит Златоуст в огласительном слове, которое мы читаем на Пасху, что Бог: «..и дела приемлет, и намерение целует, и деяние почитает, и предложение хвалит.» А уж Сила Его совершится в нашей немощи (2Кор. 12:9). В этом — самая сокровенная и самая радостная весть праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы. Весть о том, что у Бога нет ничего невозможного. И у нас — с Ним — тоже.

С Праздником вас, братья и сестры!

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Образ Венчания, который предстает в западном кино, настолько прочно вошёл в наше культурное сознание, что мы перестали замечать его странность. Многие из нас, даже далёкие от веры, с лёгкостью воспроизведут в голове эталонную сцену. Торжественный зал, родные и друзья, взволнованная невеста. И ключевой момент: священник задаёт два сакраментальных вопроса. Сначала жениху: «Ты любишь эту женщину? Ты берёшь её в жёны, чтобы быть с ней в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?». Потом — невесте. И после двух звонких, часто сквозь слёзы счастья, «Да, я люблю!» или «Да, хочу!» — брак считается заключённым.

Православный чин венчания не содержит ни слова о любви, адресованного молодожёнам. Нет вопросов, нет исповедания чувств, нет обетов. Есть только молитва священника, обращённая к Богу: Подаждь им «друг ко другу любовь в союзе мира» (Последование Венчания). Казалось бы, любовь — венец брака, о чём говорит сам апостол Павел. Почему же Церковь не проверяет её наличие? Почему не требует от пары подтвердить чувства, как того требует западный обряд, а констатирует молитвенной просьбой, что сейчас у брачующихся ее нет?

Ответ лежит в том, что Новый Завет преображает само понятие. Не просто так в Новом Завете заповедь любви между мужчиной и женщиной адресована только тем, кто уже стал мужем и женой. Апостол Павел пишет: «Мужья, любите своих жен» (Еф. 5:25). Нигде апостол не говорит, что-то вроде «женихи, любите невест» или «девушки, любите парней». В апостольских посланиях речь идёт о любви супругов, уже вступивших в брак. Это не случайность, а богословский принцип: христианская любовь между мужчиной и женщиной — не эмоция, а благодатное единство, зачаток которого дается в Таинстве Венчания.

Ветхий Завет не знал этого дара. Он знал любовь как влечение, привязанность или как влюбленность приправленную похотью. Например, Иаков любил Рахиль, но одновременно любил и Лию… Для нас, воспитанных на принципе Новозаветной Тайны брака, где муж и жена составляют таинственное единство, похожее на единство Христа и Церкви (Еф.5:31-32), уже кажется странным, как это можно одновременно любить двух женщин. Однако, книга Бытия говорит что Иаков любил и Рахиль и Лию, правда Лию любил меньше (Быт. 29:30). Однако… написано, что любил. Есть ли здесь что-то общее с Новозаветным пониманием любви? Очевидно, что нет. Если какой-то христианский муж или жена скажет второй половине – «я люблю тебя больше, чем других с кем я тоже делю ложе», то это будет нечто совершенно дикое. Почему? Потому что в Ветхом Завете не было той любви между мужчиной и женщиной, которая пришла в мир после Христовой Жертвы. Да, было то, что называли любовью, но в современной реальности, мы называет это скорее влюбленностью…

Откройте Ветхий Завет. Великий Соломон тоже любил. Однако у него было 700 жен. Он вообще, так сказать, многих женщин любил – «полюбил царь Соломон многих чужестранных женщин, кроме дочери фараоновой, Моавитянок, Аммонитянок, Идумеянок, Сидонянок, Хеттеянок…» (3Цар.11:1). Тех немного полюбил, других чуть — почуть, этих полюбил, тех немного… Сегодня сложно даже представить мужчину, который любит 700 женщин. Все потому, что это нельзя назвать любовью в новозаветном смысле.

В Евангелие Христос восстанавливает первоначальный замысел Бога о любви между мужчиной и женщиной, напоминая, что Господь создал мужчину и женщину, чтобы двое были одной плотью (Матф.19:6). Говорит «двое», не трое, десять и не семьсот. Ветхий Завет терпел многоженство по жестокосердию. Новый Завет даёт благодать, делающую любовь единой и нераздельной.

Церковь именно поэтому не спрашивает о чувствах, а венчая молится: «Сам, Владыко Пресвятый, приими моление нас, рабов Твоих, якоже тамо, и зде пришед невидимым Твоим предстательством, благослови брак сей, и подаждь рабом Твоим сим, живот мирен, долгоденствие, целомудрие, ДРУГ КО ДРУГУ ЛЮБОВЬ В СОЮЗЕ МИРА, семя долгожизненное, о чадех благодать, неувядаемый славы венец». Подай им любовь – то есть Дар, который начинается в Таинстве и вырастает внутри брака, а не предшествует ему.

Иными словами, Церковь говорит этим, что те чувства, с которыми пара пришла к Венчанию, не является любовью, даже если они испытывают самое светлое и нежное друг к другу. Если бы это было любовью в церковном понимании, то не было бы просьбы, чтобы Господь дал брачующимся «друг ко другу любовь в союзе мира».

Итак, если то, с чем пара приходит на Венчание ещё нельзя назвать любовью, то, что это тогда? Неужели эти волнующие душу чувства, это желание быть вместе, эти поцелуи и возбуждения, эти долгие разговоры и «бабочки в животе» — не имеют к любви никакого отношения? Жёсткий, но честный ответ: в церковном сознании — нет. Это — влюблённость. И я вовсе не сторонник тех священников, которые  демонизируют влюбленность. Я считаю, что влюблённость — это прекрасный, Богом данный дар. Это тот самый эмоциональный или как сейчас говорят — «химический всплеск», который привлекает мужчину и женщину друг к другу, заставляет их увидеть в другом нечто драгоценное. Это — искра. Такая же искра, которая была и в Ветхом Завете. Просто для ветхозаветного человека эта искра была «потолком». Но Господь призывает нас не поклоняться искре, а разжечь от неё неугасимое пламя. Влюблённость, которая может длиться даже десятилетия — это не любовь, а лишь её фундамент. Здание же под названием «любовь» можно возвести только в совместной жизни, в браке, в быту, день за днём, год за годом…

Почему я так уверенно говорю? Откройте послание в Коринф ап. Павла. Апостол даёт четкое, строгое, почти юридическое определение любви, по которому можно сверить любые отношения: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает..» (1Кор.13:4-8)

Прочтите это еще раз, медленно. Это не описание эмоций. Это — список добродетелей. Долготерпение. Милосердие. Смирение (не превозносится, не гордится). Самоотречение (не ищет своего). Абсолютное доверие (всему верит). Абсолютная надежда. Непоколебимая верность (все переносит). И вечность (никогда не перестает).

Зададимся простым вопросом: возможен ли такой набор качеств до брака? Может ли молодой человек, встречаясь с девушкой, по-настоящему проявить к ней долготерпение, если их отношения еще не проходили испытания хронической усталостью, финансовыми проблемами или болезнью ребенка? Может ли любовь девушки покрывать все его недостатки, если она видит молодого человека лишь в лучшем виде, на свиданиях, и не знает, как он ведет себя в быту? Невозможно. Потому что до брака просто нет той материи испытаний, в которой эти добродетели могли бы быть явлены, проверены и взращены. Невозможно стать долготерпеливым, не имея перед собой того, что терпеть действительно трудно. Невозможно научиться не искать своего, если у вас пока нет общего — общего бюджета, общего жилья, общих детей и общей судьбы.

И здесь кто-то может задать лукавый, но логичный вопрос: а не значит ли это, что нужно сначала «попробовать», пожить вместе, чтобы увидеть эти трудности и проверить чувства? Нет, тысячу раз нет. И дело не только в том, что это грех, который понимает даже неверующий человек на уровне глубинной совести. Дело в самой сути того, о чем мы говорим. Брак — это не поле для экспериментов. Это — лаборатория для воплощения уже принятого решения. Вы не сожительствуете, чтобы понять, сможете ли вы любить. Вы венчаетесь, чтобы в этой данной Богом «школе» научиться той самой любви, которой у вас изначально и не было в полноте. Сожительство — это игра в семью без обязательств, а значит, и без той самой жертвенности, которая и есть сердцевина любви. Это симулякр, подмена. Только законный, освященный брак создаёт то самое духовное и жизненное пространство — эту «материю испытаний» — где два человека, давшие перед Богом и людьми обет верности, получают и благодать, и мужество, и право проходить эти испытания вместе, не имея лазейки для побега. Именно несокрушимость союза и делает возможным то самое долготерпение и всетерпение, о котором пишет апостол.

Таким образом, Павел описывает не предпосылку для брака, а его плод. Не стартовую точку, а финишную черту, которая, впрочем, оказывается бесконечной дистанцией. Любовь в христианском понимании — это не то, с чего начинается семья. Это то, к чему семья, как школа, должна привести мужа и жену. И начинается этот путь с понимания самой сути: любовь есть жертва. Брачная любовь — это жертва растянутая на всю жизнь: не разовое героическое отдание жизни, а ежедневное, малое, незаметное отдание своего времени, своего комфорта, своего «я» — ради другого.

А теперь давайте честно посмотрим вокруг. На каком языке говорит о любви современная русская культура? На языке потребления. Современный человек, воспитанный рыночной экономикой, постоянно приносит логику сделки в личные отношения. Его первый вопрос: «Что я получу? Что этот человек может дать мне?». Современный человек постоянно составляет списки качеств идеального партнера. Но, если еще раз посмотреть на определение апостола Павла, то человек занимает не поиском любви. Это скорее похоже на детальный список эмоциональных и бытовых потребностей, которые должна закрыть вторая половина.

Но человек — не сервис. И жизнь — не контракт с пунктом о расторжении при несоответствии ожиданий. Когда в основу отношений положен принцип потребления, отношения обречены на кризис. Потому что в трудную минуту (а она неизбежна) человек будет думать не «как мне поддержать того, кого я люблю?», а «почему он/она перестал(а) делать меня счастливым?». Это — прямая противоположность евангельской любви, которая «не ищет своего». И именно поэтому так много пар сегодня разводятся, едва пройдя первый, самый легкий отрезок пути, приняв исчезновение влюбленности за «конец любви». Они просто не знали, что любовь начинается как раз там, где заканчивается влюбленность.

И вот мы подошли к самой болезненной точке, где евангельский идеал сталкивается с нашей повседневной реальностью лоб в лоб. Если любовь — это жертва, а не потребление, то как мы сегодня ищем пару? На каком языке мы думаем о будущем муже или жене?

Позвольте проиллюстрировать это живым примером. В 2014 году, когда я занимал пост руководителя молодежного Отдела воронежской Епархии, нас с одним психологом пригласили в соседний город на встречу со старшеклассниками. Зал был полон. После приветственного слова, посыпались записки с вопросами, большинство из которых было от девочек. Я обратился к ним: «Мы получили много вопросов о том, как найти хорошего парня или в будущем — достойного мужа. Но, что вы понимаете под словами «хороший» или «достойный» муж?»

Зал во мгновение ожил. Посыпались критерии. Сначала робко, потом увереннее —  Мужественный. Умный. Хороший семьянин и ответственный отец. Хороший хранитель домашнего очага. Честный. Порядочный. Надежный. Умный. Успешный. С чувством юмора. Харизматичный. Чистоплотный. Стрессоустойчивый. Успешный и красивый. Без вредных привычек. Тот, кто умеет слышать и слушать. Щедрый и сильный. Искренний. И так далее, и тому подобное. Было ясно — список можно продолжать до бесконечности. Это был не портрет человека, это был каталог качеств для сборки идеального человекоподобного андроида по индивидуальному заказу.

И пока девушки выпиливали этот словесный памятник несбыточному идеалу, я наблюдал за парнями в зале. Их лица становились всё мрачнее, позы — закрытее. Они чувствовали себя не живыми людьми, а товаром на полке, который подвергают жёсткой проверке на соответствие сто одному параметру. И вот не выдержал один. Поднялся и, с вызовом глядя в зал, заявил: «А девушка, соответственно, должна обладать такими же качествами! Плюс — вкусно готовить. И плюс — выполнять акробатические этюды в постели». Зал взорвался смехом, но в этом смехе была горечь и признание правил игры…

Эта история — не анекдот. Это диагноз нашей эпохи. Мы разучились видеть в другом человеке личность, образ Божий, живую тайну. Мы теперь видим лишь функционал. Набор качеств для нашего комфорта, безопасности и развлечения. Набор качеств, призванных обеспечить наш комфорт, нашу безопасность и развлечение. Вся возвышенная риторика о любви на практике сводится к простому и пошлому: «Мне должно быть с тобой хорошо, приятно, комфортно, удобно и выгодно». Мы ищем не того, кого будем любить, а того, кто будет наилучшим образом любить нас, удовлетворяя наши потребности.

И здесь кроется роковая ошибка, которая становится могилой для миллионов отношений. Хороший человек — это не тот, кто удовлетворяет мои нужды. Хороший человек — это тот, кого я научусь любить и ценить, несмотря на его несоответствие моему списку, поверх наших разногласий и трудностей. Здорово, конечно, встретить человека с россыпью добродетелей. Но православный взгляд переворачивает ситуацию с головы на ноги. Он говорит: правильная мотивация должна исходить от тебя самого.

Представьте, как звучит молитва человека с таким пониманием. Например, молитва мужчины: «Господи, мне кажется, я готов стать хорошим мужем. Готов научиться любить, быть хранителем домашнего очага, стать достойным отцом, жить в браке и тому подобное. Господи, пошли мне человека рядом с которым я реализую в себе эти качества». Сейчас остановитесь! Попробуйте на вкус эту разницу. В этом нет ничего общего с тем, что транслирует сегодняшний мир о семейных ценностях. Подумайте, насколько иными, насколько высокими, насколько христианскими будут отношения в браке, где двое — мужчина и женщина – понимают, ищут и молятся обо одном и том же?

В первом случае я — инспектор, пришедший с чек-листом, чтобы аттестовать кандидата. Во втором — ученик и работник, пришедший строить общее здание, и мне нужен соработник. Если же я прихожу в отношения как инспектор, то обрекаю их на провал. По трем простым причинам:

Во-первых, люди меняются. Успешный и стрессоустойчивый человек завтра может потерять работу и впасть в уныние. Сегодняшняя красавица — через годы родит детей и ее тело изменится. Тело перестанет быть сексуальным. Что тогда? Список не выполнен — контракт расторгнут? Если так, то давайте честно признаваться, что это была не любовь, да и сами мы никогда никого (кроме себя) не любили.

Во-вторых, а мы сами? Мы соответствуем списку, который предъявляете другому? Требуя от избранницы готовить, как шеф-повар и выполнять акробатические этюды в постели, при этом еще и молчать в тряпочку, мы сами отвечаем её списку требований к идеальному мужчине? Это жестокая игра в одни ворота. В такой игре любви нет места.

И в-третьих, если все будут только инспекторами с чек-листами, брак как институт просто умрёт. В конце концов, ЗАГСы можно будет закрывать за ненадобностью. Никто ни с одной ни с другой стороны не сможет на 100% пройти чек-лист. Потому что настоящие отношения строятся не на взаимной проверке пунктов. Они строятся на любви. Именно на том понимании любви, которое даёт нам Евангелие и православная вера. А вовсе не на том смысле, который в это слово вкладывают популярные блогеры — и с женской, и с мужской стороны. Их повестка — это часто непримиримая война, бесконечный спор о том, кто кому, чего и сколько должен. В такой войне места для любви, той самой, из послания апостола Павла. Ее там просто нет.

Возвращаясь к апостолу, вернемся к неудобному вопросу. Возможна ли между ещё не поженившимися парнем и девушкой та самая любовь, которая «долготерпит, милосердствует, не ищет своего»? Возможно ли до брака это самое долготерпение, когда ещё нет общей жизни, которая и даёт повод для терпения? Возможно ли не искать своего, когда ваше «моё» и «её/его» ещё юридически и бытийно не стало «нашим»? Ответ очевиден любому, кто задумывался над определением любви, как над инструкцией. НЕВОЗМОЖНО. Потому что все эти качества и добродетели — не абстрактные духовные состояния. Это — реальные навыки, которые обретаются только в практике. А практика эта называется совместная жизнь. До брака просто нет того поля, той повседневной аскезы, где эти навыки можно применить и развить.

Как можно научиться долготерпению, если нечего терпеть? Как можно научиться не раздражаться, если нет того, что по-настоящему раздражает? Как подставить вторую щеку, если по другой никто не будет бить? Добрачные отношения — это, образно говоря, плавание в бассейне с идеальной температурой. Брак же — это выход в открытое море, где бывают и шторма, и штиль, и необходимость грести вместе, и умение переждать непогоду под одной крышей-палубой.

Именно поэтому Церковь в Таинстве Венчания не задает амриканско-романтического вопроса о любви. Православная Церковь знает, что то, что привело пару в храм, — это не любовь еще, а лишь ее аванс. Это не готовый плод, а лишь цветение, за которым, если всё будет правильно, последует плод. Священник через молитвы констатирует: у вас есть прекрасный жизненный сок, но чтобы он превратился в вино любви, ему нужно время, труд и благодать. И потому он не спрашивает, а молится: Даруй им «друг ко другу любовь в союзе мира». Дай им то, чего у них пока в полноте нет, но к чему они теперь обязуются стремиться…

Красиво? Красиво…

А что дальше? Что происходит после Венчания? А происходит бытовуха. Когда два гордых сердца впервые начинают разделять настоящий быт. И здесь происходит великая подмена. Принято считать, что любовь убивает рутина: немытая посуда, разбросанные носки, усталый вид после работы. Но это не так! Любовь убивает не быт. Её убивает исчезновение влюбленности, того сладкого тумана, который скрывал реального человека и окрашивал всё в розовые тона. Этот туман рассеивается, и оказывается, что твой «принц» храпит по ночам, пукает и разбрасывает вещи, а «принцесса» ворчит по утрам, не умеет готовить, молчать, когда нужно и выглядит не так, как на свиданиях. И самыми страшными «драконами» становятся не финансовые кризисы, а раздраженный тон, недовольный взгляд, забытое обещание…

В речь входят тяжелые, убийственные слова: «ты всегда…», «ты никогда…», «ты постоянно…», «что ты на меня орешь?!». Обиды, которые мы якобы простили, выстраиваются в стройные колонны для следующей ссоры, превращая семейную жизнь в парад памяти всех прошлых ошибок. Очередная ссора напоминает 9 мая, где «никто не забыт и ничто не забыто». Появляются манипуляции, холодность, недоверие, отказ в интимной близости… И где же здесь «всё покрывает»? Где «не мыслит зла»? Мы наблюдаем не рождение любви, а агонию влюбленности, которая, выполнив свою миссию — привести двух людей к браку, — скромно удаляется.

И вот здесь, в этой точке кризиса, и начинается подлинный путь. Как ни парадоксально, но начало настоящей любви часто приходит лишь на пятый-шестой год совместной жизни. Почему? Потому что нужно время, чтобы «обтесаться», смирить свои амбиции, опустить руки дущи в эту самую бытовую глину и начать лепить из неё не воздушный замок мечты, а тёплый и прочный домашний очаг. Этот путь почти всегда начинается с малого, но героического открытия одного из супругов: «Любовь не ищет своего» (1 Кор. 13:5). Кто-то первым решает промолчать, уступить в споре не потому, что неправ, а потому что мир в семье дороже победы в словесной дуэли. Это первый, робкий шаг от логики потребителя («мои интересы») к логике жертвы и смирения («наш мир»).

И вот тут мы во всей полноте понимаем гениальные слова митрополита Антония Сурожского: «Семья — это школа любви». Не дворец для её празднования, а именно школа. Классная комната, где два главных ученика — это ты сама и твой супруг. Уроки в этой школе невыносимо трудны: сегодня — урок долготерпения, завтра — урок прощения, послезавтра — экзамен на умение «всё покрывать» или просто заткнуться, потому что сейчас не время говорить, а время обнять, пожалеть и поддержать. И педагог здесь — сама жизнь, а учебник — это ежедневное общение с другим, несовершенным, грешным, гордым, таким же уставшим и срывающимся человеком.

Поэтому, возвращаясь к влюбленности: это прекрасно. Но это — только первый класс, подготовительная группа, памперсы для настоящей любви. Если вы хотите настоящей семьи, будьте готовы к тому, что этот период восторга пройдёт. Не нужно его оплакивать, носясь с его похоронами, или требовать от супруга или супруги вернуть «то самое» чувство конфетно-букетного периода. Это всё равно, что, очаровавшись милым щенком, разочароваться, когда он вырастет в степенного взрослого кобеля, который какает по взрослому, а не как щенок, который грызет мебель и требует внимания. Вы потеряли щенка, но обрели верного друга, характер и преданность которого вам только предстоит узнать, и это несравненно глубже.

Конечная цель этого пути несопоставима со стартовыми эмоциями. Она уходит в область тайны. Апостол, говоря о браке, восклицает: «Тайна сия велика» (Еф. 5:32). Велика, потому что земные отношения мужа и жены становятся иконой, отблеском союза Христа и Церкви — союза вечного, жертвенного и спасительного. Я убежден, что до конца понять смысл земного брака мы просто не способны. И тот самый «неувядаемый славы венец», о котором молится священник в середине чина, — это не о земном благополучии. Это о том, что навык любви, отточенный в семейной школе, саму душу делает способной к вечности, к тому, чтобы принять венец от Господа. Мы уносим этот невидимый венец в жизнь вечную. В этом — конечный смысл всего пути.

И в завершение — история, которая для меня стала живой иконой всего сказанного. В 2015 году в Благовещенском соборе Воронежа я разговорился с пожилой парой. Красивые, светлые лица, спокойные глаза. Они держались за руки на Литургии, как два школьника. Оказалось, они отмечали 54 года совместной жизни. Я не удержался и задал им тот самый вопрос, который мучает многих: «А помните то первое чувство, влюбленность, с которой всё начиналось? Как вы на него сейчас смотрите?»

Ответила бабушка. Она улыбнулась той улыбкой, за которой видится целая жизнь, и сказала: «Это как если бы ты сейчас вспомнил, как в детстве мог закатить истерику, чтобы тебя отпустили во двор, в песочницу. И тогда казалось, что нет ничего важнее этой песочницы. А теперь.. сходи в старый двор, подойди к ней, посмотри. Улыбнешься воспоминанию. Но играть, копать песочек? Нет. Не потому что песочница стала плохой. А потому что ты теперь знаешь существование гор, морей, звёздного неба… Песочница была началом твоего пути в большой мир. Вот так и то первое наше чувство. Оно было нужно, оно было прекрасно. Но то, что пришло потом — это так неизмеримо больше, что даже и сравнивать странно. Мы родили шесть детей. У нас четверо внуков. То, что я сейчас чувствую – не понять тем, кто имеет одного или двух внуков. Ну какие тут слова найти… Это только прожить можно».

Эти слова — лучшая точка в сегодняшнем размышлении. Влюбленность — это та самая песочница. Прекрасная, но предназначенная для того, чтобы её перерасти. А любовь — это и есть тот самый большой мир: горы долготерпения, моря милосердия, звёздное небо надежды и вселенные внуков, которых еще предстоит поставить на ноги. Путь к этому миру лежит через ту самую «бытовуху», которая оказывается не убийцей чувств, а единственным возможным тренажерным залом для души. Через ссоры, которые учат прощать. Через раздражение, которое учит смирению. Через усталость, которая учит настоящей поддержке.

Поэтому если вы сейчас в начале пути и вас пугает, что чувства стали меняться, — не бойтесь. Это не конец любви. Это конец её иллюзии и начало её реальности. Если вы в середине пути и вам кажется, что вы задыхаетесь в рутине взаимных претензий, — остановитесь. Вспомните, что вы не соперники, а союзники в одной школе. Самый практичный вопрос, который можно задать себе в ссоре, звучит так: «Я сейчас хочу доказать свою правоту или я хочу сохранить мир с любимым человеком?» Это и есть момент выбора между детской песочницей и взрослой жизнью. Если вы еще не готовы к Венчанию, честно задайте себе один вопрос: а в чем заключается подготовка? Если честно ответите, то неизбежно придете к тому, что ничего не мешает вам получить любовь – этот удивительный дар нашего Господа.

И у вас обязательно получится. Потому что эта школа любви открыта для всех, кто готов в ней учиться. Господь, установивший брак, не бросит нас на этом пути. Начинайте с малого. С одной немытой чашки, которую вымоете без упрёка. С одного резкого слова, которое проглотите. С одной обиды, которую отпустите навсегда, вычеркнув её из архива памяти. Стройте не список претензий, а историю маленьких побед над собственным эгоизмом. Ключ к семейному счастью лежит не в поиске идеального партнера, а в вашем собственном решительном повороте от логики потребления — к логике дарения. От «что ты должен мне дать» — к «что я могу тебе отдать».

И тогда, через годы, вы и сами, возможно, станете той самой парой, что будет держаться за руки на Литургии. И ваша жизнь вместе станет тем самым «неувядаемым венцом» — не из славы и успеха, а из тихих, прочных, выстраданных добродетелей, которые действительно никогда не перестают, которые в итоге оказываются дороже всего. А то первое, сладкое и бурное чувство, вы будете вспоминать с тихой, светлой улыбкой. Как вспоминают первую букву в великой книге, которую сумели прочитать до конца…

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»