У многих из нас есть чувство или даже вера, что ход истории зависит от тех, кто наверху. Мы смотрим новости, листаем ленту: вот собрались мировые лидеры, вот крупный бизнесмен объявил о новом проекте, вот знаменитость своим высказыванием запустила волну обсуждений. Политики, селебрити, олигархи. Мы живем в картине мира, где центры силы — это дворцы, резиденции, парламенты, штаб-квартиры корпораций и студии телеканалов. Мы привыкли думать, что всё важное и судьбоносное рождается именно там — в местах сосредоточения власти, денег, влияния. Оттуда спускаются указы, оттуда исходит повестка дня, тренды, там вершатся судьбы народов. Так устроено общество, которое признает правила игры: чтобы что-то изменить, нужно получить доступ к этой силе. Стать частью системы. Пробиться в высшие эшелоны власти.

Исходя из этой, привычной для человечества логики, если бы Бог решил явиться людям, то люди ожидали бы апофеоз этого принципа. Окончательную, совершенную демонстрацию силы. Такую, чтобы не осталось никаких сомнений. Явление, которое смиряло бы всех и вся одним лишь величием. Мы ждали бы явления во дворце. В самом величественном из возможных дворцов этого мира.

Но история, которую уже две тысячи лет вспоминают на Рождество, рассказывает ровно обратное. Архитектор мира, Властитель вселенной, Господь, является не во дворце. Он вочеловечивается и рождается на окраине маленькой провинции, в месте, куда загоняют скот. В условиях, которые сегодня назвали бы антисанитарными и бесчеловечными. Бесконечный Бог, перед Которым галактики, как пылинки, становится беспомощным Младенцем. Тот, Кто мог бы явиться в сиянии нетварного света, приходит в полной, абсолютной беззащитности.

Не дворец. Не Кремль. Не Белый дом. Пещера. Вернее, даже не пещера в романтическом смысле, а зашарпанный хлев, закуток для животных. Холод. Полумрак. Кто жил в деревне, тот знает, как «пахнет» место, где бытует домашний скот. И вот в этом убогом месте, со всем его «букетом» запахов — Новорождённый. Не младенец из рекламы, укутанный в белоснежные пелёнки, намазанный лучшими детскими кремами и присыпками. Не младенец в стерильном помещении родильного дома с медперсоналом. А беспомощный Богочеловек, положенный в ясли рядом с кормушкой для животных. Ни власти. Ни влияния. Даже простой безопасности нет. Абсолютная беззащитность и младенческая немощь. Никаких рычагов влияния. Никакого пиара. Никакой команды сильнейших политтехнологов. Никакой охраны из десятков высокопрофессиональных секьюрити с бронированными машинами. Ничего такого.

Почему так? Зачем это Всемогущему Богу? Именно здесь и заключён главный, переворачивающий всё с ног на голову тезис. Если бы Бог отождествил Себя с человеческим могуществом, славой и силой, это была бы не Божественная правда. Это была бы просто ещё одна, пусть величайшая из всех, то человеческая сила. То, где именно произошло Рождество Христа, является диверсией против всей системы наших ценностей. Божественная правда намеренно не отождествила себя с человеческой силой. Чтобы никто не смог сказать: Это сильные мира сего навязали свою волю. Ещё одна империя, ещё одна династия, ещё одна система, требующая поклонения из страха или расчёта. Но Божественная Правда приходит иначе. Она приходит так, чтобы её нельзя было признать под внешним давлением. Чтобы её можно было увидеть только свободно. Чтобы поклонение Богу было не вынужденной данью всемогущества, а добровольным движением сердца. Бог приходит не как Царь, которому покоряются. Он приходит беспомощным Младенцем, полностью зависящим от Юной Матери.

На момент Рождения Христа, еврейский мир был сложно устроенным обществом под властью римских оккупантов. После смерти Ирода Великого иудейское царство было разделено на тетрархии, которыми правили три его сына — Архелай, Антипа и Филипп II. Однако настоящими «центрами силы» для иудейского народа были не столько светские правители, сколько религиозная элита, сосредоточенная вокруг Иерусалимского Храма. Влияние религиозных лидеров было куда весомее, чем влияние царской власти. Главными группами элиты были фарисеи — ревнители закона, народные учителя, и саддукеи — аристократическая священническая каста, контролировавшая финансовые потоки храма, и тесно сотрудничавшая с римской властью для сохранения статус-кво и своего влияния.

Они были поглощены «серьёзными делами»: богословскими диспутами, тонкостями толкования Закона, политическими интригами для сохранения своего положения. Они формировали общественное мнение, устанавливали нормы благочестия и, по сути, определяли, что правильно, а что нет.

Их авторитет был незыблем, их интерпретация Писания — окончательной. Им и в голову не могло прийти, что Мессия, Спаситель, обещанный пророками, явится в обход всей этой сложной, многовековой системы. Что Он не пришлёт перед Собой официальные бумаги в Синедрион. Не запросит аудиенции у первосвященника. Не будет искать одобрения у книжников и фарисеев. Что Он просто… родится. В стороне от всех центров влияния. Без ведома и разрешения религиозного истеблишмента.

А ведь они ждали Его. Ждали Царя. Но ждали по-своему. Кто-то могущественного военачальника, который поднимет восстание против Рима. Кто-то святого старца, который подтвердит все их богословские построения и укрепит их авторитет. Они ждали того, кто придёт в ИХ СИСТЕМУ и усилит её. Кто признает их правила игры. Но Бог пришёл не для того, чтобы усилить систему. Он пришёл, чтобы предложить встречу. Настолько личную, настолько интимную, настолько выходящую за рамки любых систем, что её можно было легко пропустить, будучи поглощённым «важными делами».

И здесь мы подходим к болезненному вопросу для нас, людей XXI века. Ведь мы с вами — не в I веке. Мы не фарисеи и не саддукеи. Но у нас есть свои, такие же, как у иудеев I века, «дворцы», которые ожидают Спасителя. Свои «системы», которые претендуют на то, чтобы быть центром мира, источником смысла и правды в которых должен явиться Бог.

Вот «дворец» карьеры и социального статуса. Человек, погруженный в этот «дворец», живёт в постоянной гонке. Его ум забит KPI, а сердце амбициями. У него просто нет времени чтобы свернуть с магистрали и заглянуть в какую-то «пещеру». В тишину. В самого себя. Это кажется непрактичным, бессмысленным.

Вот «дворец» идеологии, политической или общественной. Его девиз — борьба за «правильное» в своем понимании устройство мира. Там свои «пророки», свои «догматы». Там всё чётко: есть свои и чужие, правые и виноватые. И в этой битве идей, в этом непрерывном потоке информации и хайпа, как услышать тихий плач Младенца в далёкой провинции? Как разглядеть Бога?

Или, может, наш с вами «дворец» личного комфорта и потребления? Уютная, хорошо обставленная крепость, где главное — безопасность, удовольствие, отсутствие проблем. Где мы всё контролим. Заглядывать в тёмные, холодные, пахнущие жизнью «пещеры» реального мира страшно. Там боль, там грязь, там непредсказуемость. Туда лучше не смотреть.

Так вот, парадокс Рождества в том, что Бога, оказывается, нет ни в одном из этих «дворцов». Он не в штаб-квартире корпорации. Не в идеологическом штабе. Не в идеально обустроенной квартире…

Говоря о современном человеке, можно смело сказать, что Он там, куда нам, обитателям «дворцов», сходить неудобно. Некомфортно. Непрестижно. Христос оказывается в той части нашей души, которую мы считаем «убогой»: в нашей усталости, стыде за неудачи, немощи, в нашей потребности не в новых гаджетах, а в простой человеческой любви и прощении. Он среди тех, кого наша эффективная система отбросила на обочину как неудачников по этой жизни. Он в тишине, которая наступает, когда выключаешь наконец все девайсы и остаёшься наедине с собой… и слышишь там тихую тоску по чему-то настоящему.

Фарисей или саддукей I века, это не какой-то карикатурный злодей из прошлого. Прежде всего, это состояние души. Это позиция человека, который настолько поглощен СВОЕЙ системой, её правилами, её успехами, её представлением о правильном и не правильном, что готов принять только ту правду, которая эту систему подтвердит, укрепит и прославит.

Мы думаем, что мы не такие. Иудеи прошлого, тоже считали, что они не такие. Однако, мы так же, как они, незаметно встроили Бога в СВОЮ систему. Давайте спросим себя честно: а чем наша поглощённость карьерой, идеологией, представлением о том, что и как должно быть, принципиально отличается от мировоззрения тех иудеев? Они ждали Мессию, который родится там, где было ИХ представление о Рождестве, придёт в ИХ храм, утвердит ИХ толкование, возглавит ИХ партию. А мы? Разве не такого же «утешения» чаем от Бога? Мы вообще задумываемся о том, сколько в нас наносного, не церковного, лживого, эгоистичного, чисто человеческого представления о Боге? Мы, как и древние фарисеи, убеждены, что именно наш народ Господь поцеловал в макушку и поэтому нас ждет небывалое величие, через промысел Божий. И это не смотря на тысячи ежегодных смертей в абортариях, на деградацию моральных принципов, на бесконечное самооправдание и повсеместный блуд. И этого не становится меньше. Может когда-нибудь, мы протрезвеем и поймем, что иудеи прошлого были куда лучше нас. Они хотя бы неуклонно посещали храм и назубок знали священное Писание. Но, мы и этого минимума в своем большинстве не имеем. Однако, надеемся, верим и ждем, что Бог придет в НАШУ систему координат, укрепит и прославит ее.

Однако, сегодняшний праздник говорит, что Бог приходит иначе. Он приходит не для того, чтобы узаконить нашу систему. Он приходит, чтобы предложить встречу вне её. Встречу настолько личную и требовательную, что она неизбежно становится судом над самой системой. Религиозная элита времён Христа не была злодеями. Она была искренне предана своей системе — богословию, обрядам, социальному статусу. И когда в эту систему вторглась Живая Истина в виде Проповедника из захолустного Назарета, система распознала в Нём угрозу. Не политическую даже. Экзистенциальную. Он говорил неудобные вещи. Он нарушал общепринятые правила, включая «незыблемую» субботу. Он отказывался не только от славы, но и от комфорта. Он не поднимал долгожданное восстание на римских оккупантов и обличал религиозную элиту. Да все Он делал не так, как должен был делать в представлениях общества. Как это вообще возможно? Если Он и есть Спаситель, если всё что Он говорит и делает идёт в разрез с общепринятым представлением, то тут два пути. Или прав Он, и тогда вся система ломается, или правы те, кто эту систему выстраивал и поддерживал. Большинство выбрало второе, в пользу привычной системы в которой было все ясно и понятно. Обществу принять Христа было сложно. Это ломало весь их стройный мир.

Прошло 2000 лет и мало, что поменялось. На смену религиозной системы, пришла другая. Теперь современный человек живет в жёсткой системе координат тотальной самодостаточности. В этой системе тоже нет места для беспомощного Младенца в яслях. Нет места Богу, который приходит в уязвимости. Который не одобряет массу того к чему мы стремимся. Как подражать Ему? Такой Бог выглядит как сбой в программе, как издевательство над здравым смыслом. Современная культура поклоняется силе, успеху, красоте, интеллекту — всему тому, что можно измерить, выставить напоказ, конвертировать в социальный капитал. А тут — полная кенозис, умаление. Бог, добровольно ставший нищим. Это не вписывается как-то….

И потому самый честный вопрос, который ставит перед нами Рождество Христово, звучит так: а готов ли я вообще встретить Бога? Не мое представление о «Боге», а Бога? Или я, как те книжники, готов признать только того, который одобрит мой образ жизни, оправдает мои обиды, мои цели, мои ценности? Того удобного «бога», который будет гарантом моей правоты, а не её Свидетелем и Судьей? Ведь мы часто ищем не Бога, а духовного авторитета, который легитимизирует нашу картину мира. И в этом смысле мы ничем не отличаемся от тех, кто не ходил вслед Христа, потому что был занят «серьёзными делами» в храме, дома, на работе. Система, даже самая благочестивая, всегда становится глухой стеной, которая отделяет нас от живой, иногда неудобной, но всегда личной встречи с Творцом…

Конечно, Рождественская история не заканчивается поклонением пастухов и волхвов. Она лишь расставляет вехи. Главное действие начинается после. После того, как отзвучали песни ангелов, и каждый возвращается к своей обычной жизни. Пастухи — к своим стадам, волхвы — в свою страну, Иосиф с Марией и Младенцем — на путь бегства в Египет, в изгнание. И перед каждым из них встаёт тот же выбор, что и перед нами сейчас: что ты теперь будешь делать с этим знанием? С этой встречей?

Сегодня ты можешь поступить как Ирод. Испугаться. Узнав, что где-то родился истинный Царь, который может лишить тебя статуса и власти. Ты можешь засуетиться и начать истреблять всё, что угрожает твоему покою. В духовном смысле это подавление в себе любой «неудобной» правды, любого зова совести, любой мысли о том, что твой «дворец», возможно, построен на песке. Заглушить это. Уничтожить. Продолжать жить как жил.

Сегодня ты можешь поступить как книжники и фарисеи — проявить осведомлённость и остаться равнодушным. Ты прекрасно знаешь из пророков, где должен родиться Христос. Ты можешь, как они, назубок цитировать священные тексты. Но это знание останется мёртвым грузом. Ум начитан, но сердце лениво. Ты можешь продолжить жить без изменений: всё знать о смысле жизни, о добре и зле, о «надо бы», но так и не сделать первого шага.

Однако, сегодня ты, может быть впервые в своей жизни, можешь пойти путём волхвов и пастухов. Волхвы — это интеллектуалы, учёные мужи, которые, казалось бы, должны были искать истину в своих трактатах и звёздных картах. Но они, увидев знак, сорвались с места и отправились в долгий, неудобный путь, чтобы принести свои дары Тому, Кого искали. Или поступить, как пастухи — люди простые, презренные в тогдашнем обществе, но их сердца были чисты и свободны от фарисейской спеси. Они, услышав весть, не стали рассуждать, а просто пошли — и увидели. Их объединяет одно: действие. Риск. Готовность изменить свой маршрут, свое представление о том, что и как должно быть.

Вот он итог. Рождество — это не повод для умиления. Это точка принятия решения. Вифлеемская пещера существует здесь и сейчас. Это точка нашего выбора. Бог уже сделал Свой шаг. Шаг бесконечного смирения. Теперь очередь за нами. Готовы ли мы свернуть с широкой дороги привычных маршрутов – своих представлений о том, как все должно быть, своей карьеры, потребления, самоутверждения, даже привычного, обрядового «благочестия» — и заглянуть в ту «пещеру», которую мы в себе носим? Готовы ли мы признать свою немощь, свою нужду, свою усталость от игры в сильного и своими глазами увидеть, как в «пещере» нашего сердца рождается Христос?

Это страшно. Это неудобно. Это ломает все планы. Но именно в этом та самая свобода, о которой мы все тоскуем. Свобода быть настоящим. Не тем, кого от тебя ждут, а тем, кто ты есть перед лицом Вечности, со всеми твоими трещинами и ранами. И это возможно. Потому что Тот, Кто родился в той далекой пещере, уже прошёл этот путь до конца. Он уже нырнул в самую гущу человеческой боли, страха, нашей смерти… и вышел из неё Победителем, чтобы проложить путь каждому, кто захочет по нему пойти. Он еще пока что не стоит на пороге нашего «дворца» как Судия. Он ждёт в нашей «пещере» как Друг, как Тот, Кто хочет не судить, а исцелить. Не подавить, а освободить.

Так что, в конце концов, всё просто. Либо мы, как древние иудеи, остаёмся в своём «дворце» — красивом, надёжном, но в конечном счёте пустом. Либо находим в себе мужество спуститься в свою «пещеру» сердца. И там, в тишине, среди того, чего мы так стыдимся, услышим тихий плач. И поймём, что это не плач нашего поражения. Это крик Новорождённой Надежды. Нашей надежды. Она Родилась. Теперь главное — не пройти мимо.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Вы никогда не замечали, как часто мы произносим это слово — «судьба»? Оно срывается с языка, когда не получается работа, рушатся отношения, когда накрывает волна проблем. «Видно, судьба такая», — вздыхаем мы. И в этом вздохе — отказ. Отказ от борьбы, от ответственности, от самой возможности что-то изменить. Мы делегируем свою жизнь некому безликому року, словно мы не взрослые люди, а дети, которых ведут за руку по чужому сценарию.

Но что, если судьба — это не сценарий, а суд? Не слепая сила, а мысль? В древности слово «судьба» означало не слепую предопределённость, а именно суд, решение, приговор. У Давида есть поразительные слова: «От лица твоего судьба моя изыдет» (Пс. 16:2). «Судьба моя» — это суд, решение относительно меня. То есть не что-то предопределённое раз и навсегда, а живой суд — оценка, решение, которое выносится Богом о моей жизни прямо сейчас. Исходит оно от Его Лица. А значит, в этот самый момент, пока вы читаете эти слова, ваша «судьба» ещё не дописана. Она пишется вашим ответом на этот Взгляд. Вашим выбором.

И вот здесь мы упираемся в главный миф нашего времени. Миф о несвободе. Нас убедили, что мы жертвы: жертвы воспитания, жертвы системы, жертвы обстоятельств. Культура обиды и поиска виноватых стала нашей второй кожей. Удобно, правда? Всё можно списать на психологические травмы детства, на несправедливость государства, общества, на звезды и предопределенность. Но Евангелие вступает с таким мироощущением в жёсткий спор. Оно не оставляет камня на камне от философии жертвы.

Возьмём, к примеру, историю у купальни Вифезда. Там тридцать восемь лет лежал человек, расслабленный, беспомощный. И когда Христос подходит к нему, Он не говорит: «Бедный, бедный человек, как же тебе не повезло, какая у тебя тяжёлая судьба». Он задаёт вопрос: «Хочешь ли быть здоров?» (Ин. 5:6). Кажется, абсурдный вопрос для того, кто тридцать восемь лет ждёт исцеления у воды. Но Христос спрашивает именно о хотении. О внутреннем согласии. О выборе. Вдумайтесь в этот вопрос – «Хочешь ли быть здоров?» Потому что можно привыкнуть к своей болезни. Можно сродниться с ролью несчастного больного вокруг которого все суетятся. Можно, в конце концов, найти в этом оправдание всех своих проблем. Однако. «Хочешь ли?» — это вопрос, который срывает все маски с нашей псевдобезвыходности.

Мы сами часто строим вокруг себя эту Вифезду — купальню собственных оправданий. Порой обстоятельств становится так много, что мы не в силах с ними бороться. Преодолев одни, мы натыкаемся на новые и вновь стоим перед выбором: сопротивляться или поддаться… И пока мы думаем — появляются новые обстоятельства. Этот замкнутый круг может длиться годами. Жизнь превращается в череду потерь и приобретений. Кто-то грустит о потерях, кто-то радуется приобретениям. Но есть и третий путь — путь тех, кто приобретает, потеряв. Кто через болезнь, кто через боль, через крушение планов, через «несудьбу» находит нечто гораздо большее — себя настоящего, свою свободу, находит Бога.

Потому что правда в том, что мы сами выбираем, жить ли в мире иллюзий, рождённых нашими обидами и ошибками, или оставить прошлое и двигаться вперёд. Каждый день жизнь даёт нам тысячи разных возможностей: возможность измениться, возможность начать всё сначала или возможность проявить себя с другой стороны и открыть новые таланты. Главное — не упускать эти возможности, ведь может получиться так, что второго шанса не будет. А вернее так: второй шанс даётся каждое утро, но мы его не видим, потому что смотрим на мир через замыленное стекло своих жалоб, обид, депрессий, уныний….

Христос напоминает нам, что без воли Отца Небесного «ни одна из малых птиц не упадет на землю» (Мф. 10:29). Это о полном доверии Богу. Но это же и о колоссальном достоинстве человека. Если о каждой птице есть промысел, то о нас-то тем более. Мы не какая-то там песчинка в потоке событий. Мы соработники. Наша жизнь не бессмысленная череда случайностей, а диалог. Бог предоставляет возможности, а мы делаем выбор. Он дает таланты, а мы — решаем, закопать их в землю страха, обид, уныния или пустить в дело.

Так где же она, эта пресловутая судьба? Она не в звёздах и не в линии на ладони. Она здесь и сейчас, где наша свободная воля встречается с Божиим призывом. Это и есть тот самый «суд», который «исходит» от Отца ежесекундно.

Поэтому хватит искать оправдания в прошлом. Хватит бояться будущего. Наша история ещё не дописана. Самые тяжёлые потери могут стать почвой для самых важных приобретений. Самые тупиковые, как кажется, обстоятельства, на самом деле, дверь, которую нужно отворить именно нам. Не ждите, что жизнь станет проще. Решите, что вы станете сильнее. Решите, что с этого дня вы перестаете быть комментатором собственной жизни и становитесь её автором.

А для этого нужно сделать всего один, самый первый шаг. Не глобальный. Не героический. Просто шаг. Простить одну старую обиду. Начать одно маленькое, но нужное дело. Перестать произносить «судьба» в смысле «рок», и начать понимать это слово как «суд», как ответственность. Сделайте это сейчас в начале нового года. Прямо сейчас. Потому что второй шанс — это и есть настоящее. Это и есть здесь и сейчас. И у нас точно всё получится. Не потому что звёзды сошлись, а потому что мы свободны. А свободному человеку по силам всё, на что он отважится.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Мы живем в мире, который буквально взорван словами. Социальные сети, мессенджеры, СМСки, звонки, видеосвязь, бесконечные встречи, подкасты, стримы, незамолкающие радио и телевизор, уведомления, реклама, у молодежи тусовки, вписки, даже лифт часто заполнен обрывками чужих разговоров. Казалось бы, общение стало проще и доступнее, чем когда-либо. Однако, доступность убивает самую суть общения. Казалось бы, нажми кнопку — и ты на связи с кем угодно. Но вот парадокс: мы тонем в море слов, но умираем от жажды смысла. Смысла-то во всей этой болтовне почти нет. Очень многие чуткие, вдумчивые люди начинают от этого шума уставать. Их клеймят «интровертами», «социофобами», списывают на нелюдимость. Но часто это не особенность психики, не гордыня и не презрение. Это утомление. Душевная и умственная истощенность от бесконечного потока пустоты.

Почти все наши разговоры — обмен не мыслями, а фразами. Ритуальные тексты, социальные пинг-понги. «Как дела?» — «Норм». «Чо нового?» — «Да ничего». Мы даже не ждем ответа, мы ждем отмашки, знака, что связь установлена. И на этом всё. Диалог окончен, не успев начаться. Но разве для этого дан человеку драгоценный дар слова? Чтобы штамповать бирки «Всё ОК», «Как жизнь?», «Чо делаешь»? Есть ощущение, что мы разучились говорить. Вернее, разучились говорить о главном.

Посмотрите трезво на большинство наших диалогов. Обсуждение личной жизни, отдыха, рассказы о ценах и пробках на дорогах, политика, сериалы, фильмы, комментирование скандалов, мемы, ролики, приколы, пересказы вирусных новостей, обсуждение чьей-то внешности (поправился/похудел), сплетни и далее, далее, далее. Бесконечный поток пустых диалогов. Словесный фастфуд. Быстро производится, легко потребляется, не требует усилий челюстей, а через полчаса от него не остается и следа, кроме чувства пустоты.

Умный, внимательный человек быстро начинает это считывать. Он видит механику: собеседник не вслушивается, а лишь ждет своей очереди заговорить. Его перебивают на полуслове, потому что суть фразы уже угадана, она шаблонна. В таком потоке любая попытка вдумчивого вопроса — «тебе хватает времени на то, ради чего ты работаешь?», «Если бы ты не испугался, то как бы поступил?», «Ты уверен, что это твои мысли?», «Что ты потеряешь, если это исчезнет?» — звучит как диссонанс, помеха. Это же надо напрячься! Это же надо заглянуть в себя! Проще отшутиться, перевести тему, дать привычный, отлакированный ответ. И здесь происходит расхождение.

Тот, кто ищет в слове смысл, а не просто звук, уходит в тень от такого общения. Не становится интровертом или социофобом. Он просто начинает беречь энергию. Зачем тратить силы на диалог-пустышку, который не обогатит, не откроет нового угла зрения в понимании мира или человека, не родит искру? Это рациональная бережливость, в которой ты отсекаешь массу людей из зоны общения, потому что оно не приносит ничего, кроме пустой траты времени.

Возникает чувство, похожее на горькое пророчество. Ты можешь с высокой точностью предсказать, как пройдет встреча. Человек расскажет о работе, пожалуется на власть или здоровье, перескажет ненужную новость. Или сразу изольет на тебя поток жалоб на личную жизнь. Человек с богатым внутренним миром, чуткий, внимательный, поначалу воспринимает этот монолог как задачу: надо помочь, надо дать совет, поддержать. Но очень скоро приходит прозрение: совет не нужен. Им не воспользуются. Внутри собеседника, как в закрытом котле, копится некий «пар невысказанного», и этому пару нужен выход. А выход — твои уши. Человеку не нужно решение его проблемы. Ему нужно просто пожаловаться на жизнь. И все. Сценарий известен. И тогда встает вопрос: ради чего такое общение? Если разговор не принесет ни новой мысли, ни искренности, он превращается в социальную повинность, где каждый должен выслушивать бессмысленный для обоих поток речи. И многие начинают от такой повинности инстинктивно уклоняться. Не потому что люди плохи, а потому что время — единственная невосполнимая валюта жизни. Душа, созданная для вечности, интуитивно протестует против траты жизни на суррогат.

Отсюда может возникать кажущаяся нелюдимость или высокомерие. Но это не отторжение людей. Это голод. Голод по настоящему. По слову, сказанному от сердца к сердцу. По диалогу, где не два монолога звучат параллельно, а есть встреча, возможность быть понятым или не понятым, где есть смелость быть искренним. Такой диалог редкость. Он требует мужества снять маску, отключить автопилот штампов, рискнуть довериться, открыться. А мы разучились открывать душу. Точнее сказать, не видим в этом смысла, потому что там пусто… Нет ничего такого, что могло бы обогатить другого человека.

Для многих тишина — страшная пустота, которую надо срочно заполнить хоть каким-нибудь шумом. Радио в машине, телевизор в фоне, музыка в наушниках. Многим страшно остаться наедине с тишиной, потому что в тишине слышишь себя. А себя бывает страшно услышать… или скучно.

Внешний, бестолковый разговор — способ заполнить внутреннюю пустоту. Постоянный фон из чужих слов, сплетен, новостей создает иллюзию наполненности жизни. У человека с богатым внутренним миром, дела обстоят проще. Его внутренний мир — не пустая комната, которую надо срочно забить шумом или бесконечным скроллингом соцсетей. Это мастерская, библиотека, стройплощадка. Ему есть чем занять свой ум: молитва, размышление, книги, идеи, проекты, хобби, наконец, просто поток собственных мыслей может быть захватывающим. Ему не нужен внешний «фастфуд», чтобы почувствовать себя живым и занятым. Его мозг сам производит достаточно контента. Поэтому потребность в «легком» пустословии отпадает за ненадобностью.

Но что происходит, когда такой человек пробует говорить о том, что его действительно волнует. О смысле поступка, о красоте замысла, о глубине какой-нибудь фразы. В ответ — стеклянные глаза или вежливое кивание. Собеседнику не интересно. Ему неловко. Он не может честно сказать «я не понимаю, о чем ты», и начинает делать вид, что понимает. Это худший вид одиночества. Одиночество в толпе. Когда ты говоришь на родном языке, а тебя все окружающие смотрят как на говорящего на тарабарском. После двух-трех таких попыток любая живая душа спросит: а стоит ли проламывать эту стену? Может, лучше вернуться в свою честную тишину, где нет этой унизительной игры в псевдопонимание?

Все это ведет к странному, но закономерному итогу. Человек с богатым внутренним миром не боится остаться один. Потому что он не одинок. Он наедине с собой, с мыслями, с Богом. Его одиночество — не изгнание, а сосредоточение. Страх одиночества — как детский страх темноты, страх пустой комнаты. Но когда в этой комнате зажигается свет осознанности, памяти, веры, она перестает быть пустой. Она наполняется. И тогда отпадает потребность цепляться за первого встречного, лишь бы не молчать. Рождается свобода. Свобода выбирать: говорить или молчать. И если говорить, то зачем? Не для того, чтобы убить время, а для того, чтобы родить смысл. Или, как минимум, попытаться.

Евангелие сурово: «за всякое праздное слово… дадут ответ» (Мф. 12:36). Наша задача — не молчать, а перестать быть источником праздных слов. Стать источником слов осмысленных. Живых. Святые Отцы учили: как телесная похоть растлевает плоть, так и неумеренный язык растлевает душу. За каждое праздное слово мы будем отвечать на Страшном Суде, потому что слово — не просто звук, а участие в творческой энергии Бога, данной человеку для общения с Ним и ближним.

Пустословие, празднословие, словоблудие — не просто информационный шум или мелкие бытовые грешки. Это медленный убийца того, что мы называем «богатым внутренним миром».

Что это вообще такое «богатый внутренний мир»? Это же не абстракция. Это конкретное богатство души. Глубина мыслей и убеждений, которые человек выстрадал, а не просто скопировал из ленты VK. Это способность переживать сильные и разнообразные эмоции. Это творческое и аналитическое мышление, тот уникальный угол зрения, который превращает просто взгляд в видение. Это накопленный опыт, знания, прочитанные книги, которые становятся не информационным хламом, а частью личности. Это мужество интроспекции, способность задавать себе трудные вопросы и не бояться в себе копаться. И наконец, это стержень ценностных ориентиров, которые не гнутся от первого ветра.

Так вот, пустословие методично, день за днем, подтачивает каждую из этих опор. Как? Очень просто. Оно подменяет глубину поверхностью. Творческая мысль, тонкое наблюдение, глубокий анализ и размышление не могут родиться в уме, который привык потреблять или выдавать словесный фастфуд. Они рождаются в тишине, в сосредоточении, в диалоге с великими текстами и с самим собой. Пустословие крадет эту тишину. Оно заполняет паузы, в которых могла бы созреть мысль, готовыми формулами. Оно превращает внутреннюю библиотеку в проходной двор, где все лишь перескакивают с одной яркой обложки на другую, даже не открывая книг. В итоге человек, созданный по замыслу Творца как храм Святого Духа, становится торговым центром — шумным, пестрым и абсолютно безликим.

Именно поэтому человек с действительно богатым внутренним миром начинает инстинктивно избегать пустых разговоров. Он не высокомерен. Он бережлив. Он охраняет свою «стройплощадку» от нашествия диких плясок, свою «библиотеку» от крикливой толпы. Ему есть что терять. А потерять он может самое главное — связь с этим внутренним богатством, с тем тихим голосом, который говорит о вещах настоящих.

В евангельской притче о сеятеле есть точный образ: «упавшее в тернии, это те, которые слушают слово, но, отходя, заботами, богатством и наслаждениями житейскими подавляются и не приносят плода» (Лк. 8:14). Пустословие — это отчасти и есть те самые «терния», сорняки житейского шума, которые заглушают рост настоящего, плодоносного слова внутри нас.

Что же делать? Есть ли рецепт? Он есть, и он старинный, как человеческая мудрость. Он не в том, чтобы замолкнуть. Он в том, чтобы поставить на свой язык фильтр. Прекрасную иллюстрацию этого оставил нам Сократ.

Как-то к Сократу пришел знакомый, полный каких-то новостей, и сказал: «Знаешь, что мне рассказали о твоем друге? Хочешь, расскажу?» Сократ остановил его: «Подожди. Пропустим твои слова через три сита. Первое — сито правды. Ты уверен, что то, что хочешь сказать, правда? Тот смутился: «Нет, я просто слышал от других». — «Хорошо. Тогда второе сито — сито доброты. Ты хочешь сказать о моем друге что-то хорошее?» — «Честно? Нет, не совсем». — «Понимаю. Осталось третье сито — сито пользы. Так ли уж необходимо мне сейчас услышать то, что ты говоришь? Принесет ли это мне пользу?» — «Пожалуй, нет», — «Вот видишь, — заключил Сократ, — в том, что ты хочешь сказать, нет ни правды, ни доброты, ни пользы. Зачем же тогда это говорить?»

Вот она — простая и гениальная технология спасения от словесного мусора. Три сита. Прежде чем что-то сказать, спроси себя: это правда? Я проверил, я уверен? Это добро? Не ранит ли это, не унизит ли, не посеет ли плевелы раздора и пустой горечи? И наконец это полезно? Принесет ли это знание, утешение, помощь, радость, смысл, ментальное или духовное обогащение слушателя? Если на все три вопроса — «нет», вы держите в руках не драгоценность, а мусор… или яд.

Постепенно, просеивая свою речь через эти сита, мы совершим удивительное открытие. Наша внутренняя пустота, которую мы привыкли заглушать шумом, начнет потихоньку заполняться. Потому что тишина — не пустота. Тишина — это пространство для роста. В ней вызревают те самые глубокие мысли, оттачиваются убеждения, рождается творческий порыв. Очищая свою речь от мусора, мы расчищаем почву своего сердца – «Ибо от избытка сердца говорят уста» (Матф.12:34). И тогда в нем сможет вырасти тот самый богатый внутренний мир — не как роскошь для избранных, а как единственно нормальное, здоровое состояние человека. Состояние, в котором слово снова становится мостом к другому, а не баррикадой или мусорной свалкой. И в котором молчание становится мудрым собеседником, а не пугающей бездной.

Это трудно? Да. Но это возможно. Потому что жажда настоящего, смысла и глубины заложена в нас изначально. Она сильнее любого, самого привычного шума.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

В 1972 году на советские экраны вышел фильм «Солярис». История об учёных на орбитальной станции, изучающих таинственную планету. Однако, погружаясь в неторопливые диалоги, зритель начинает понимать: кино не про освоение космоса. Станция превращается в мистическую исповедальню, где планета вытаскивает из глубин души — боль, вину, тоску, неразделённую любовь. И ключом к этой кино-притче становится фраза, которую произносит учёный Снаут: «Нам не нужно других миров. Нам нужно «зеркало»… Человеку нужен человек».

Образ зеркала — центральная метафора. Речь не о стекле, в котором поправляют причёску. Речь о другом человеке. Мы подсознательно ищем в другом отзвука, отражения. Чтобы наши мысли, наш немой крик, загнанная боль нашли резонанс в ком-то другом. Без «отражения», без живого «я тебя слышу и вижу», боль повисает в вакууме одиночества и раздавливает.

Апостол учил: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6:2). В оригинале, то что мы читаем как «бремена» стоит слово варос (βάρος) — тяжесть, груз. То, что давит. Апостол призывает разделить эту тяжесть. Не всегда решением (есть ситуации, которые не разрешить, например смерть близкого), но хотя бы вниманием, теплотой, присутствием. Взглядом, который говорит: «Я вижу твои трудности, твою боль. Давай хоть немного, но понесем ее вместе». По сути, Павел перефразировал пр. Исаию: «Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис. 40:1). Ведь утешение — это и есть акт принятия чужой боли в свое сердце, чтобы человеку стало легче дышать под своим «βάρος».

«Человеку нужен человек» — диагноз нашего общества, где каждый чувствует одиночество в толпе. Мы все формально «на связи», в переписках, голосовых. Но, при этом остаемся один на один со своими страхами, болью, отчаянием, вопросами. Мир испокон веков жил по принципу «ради себя», ради выгоды, ради своей «хаты с краю». Здесь всегда было мало тех, кто готов стать «зеркалом», выслушать, включиться и разделить бремя.

Но, глубинное желание быть понятым и услышанным всегда ищет выхода. Ищет человека, живого взгляда, душу, которая не отстранится, не испугается, не загрустит от чужой боли, а примет её в себя, как принимает океан воду реки. И тогда вопрос из философского становится жгуче личным, почти криком: где? Где сегодня найти это? Не формальный диалог, не терапию по часам, а встречу, где тебя не «обрабатывают» психологическими технологиями, а видят, слышат и любят? Я не про слабость. Я сейчас про чувство «своих», которое нужно каждому человеку. Где найти того, кто способен заглянуть в твою глубину, как Солярис. Не для муки и обличения, а для исцеления души?

Казалось бы, таким местом призвана быть Церковь. Не зря же апостол называет нас членами одного Тела, где страдает один — страдают все (1Кор. 12:26). В идеале, здесь и должно рождаться то самое «зеркало» всеобщей причастности. Но именно здесь мы и сталкиваемся с горьким парадоксом. Нередко, человек, переступив порог прихода, чувствует то же самое, пронзительное одиночество. Видит красоту богослужения, слышит догматически правильные проповеди, участвует в Таинствах… и при этом не находит того самого живого и полного любви взгляда.

Конечно, можно сказать: «Главное — что тебя Бог любит. Он понимает, Он помогает, Он исцеляет душу». И это — святая правда. Однако, заповедь «носить бремена друг друга» дана не Богу, а людям. Или можно, снять ответственность красивым лозунгом: «Не ищи любви и участия — сам начни их оказывать». Совет верный. Но у него есть и обратная сторона — вереница выгоревших и разочаровавшихся людей, которые отдавали себя, но так и не встретили ответного христианского участия в критический момент. И это факт. Мы все о нем знаем.

Да, Господь помогает, заботится, поддерживает. Но, руками людей. При желании и готовности людей стать орудием, живым проводником любви. Если же мы, называясь братьями и сёстрами, остаёмся безучастны друг к другу, то все эти высокие слова — «брат», «сестра», «отец» — … превращаются в мёртвую формальность. Я даже рискну сказать — в пошлость.

И этот парадокс — когда форма соблюдена, а живого, не от мира сего участия нет — вовсе не изобретение нашего времени. Он уходит корнями глубоко в историю, обнажая хроническую болезнь, которую мы изо дня в день пытаемся оправдать и тщательно лакировать её фасад.

В качестве примера возьмем исторический феномен массового паломничества в Оптину Пустынь. Вдумайтесь. У человека в его селе или в городе есть храм, приход, священник. Но он срывается с места и идёт в Оптину. Пешком. За триста, пятьсот вёрст. Что его заставляет идти? Тоска. Тоска по живому слову, по взгляду, в котором есть понимание и сострадание. По ощущению, что твоя боль кому-то небезразлична, что твоя запутанная жизнь кого-то волнует.

Нам кажется, будто поток людей, стекавшийся к старцам, искал разрешения сложных богословских задач, стремился постичь вершины Иисусовой молитвы. Но это иллюзия. Людей, горящих именно таким интересом, всегда было мало, что в прошлом, что сейчас. Основная толпа двигалась импульсом куда более простым и страшным в своей неутолённости. Она шла за любовью. За живым, участливым теплом, которого не хватало в родном приходе. За тем, чего недополучили дома, в своей приходской жизни, которая часто сводилась к формализму.

И в этом раскрывается вся глубина и весь драматизм феномена старчества. С одной стороны — это явление великое, святое, достойное почитания. Но с другой — оно безжалостно высвечивает хроническую болезнь церковного организма. С каких слов начинается тропарь преподобному Амвросию? Он начинается не с восхваления премудрости или молитвенных подвигов. Он начинается с крика жажды, со всенародного стона: — «Яко к целебному источнику притекаем к тебе, Амвросие, отче наш…». К источнику… Но почему же этот источник оказался таким далёким? Почему в своей родной, приходской среде человек не мог найти этой живительной влаги? Почему нужно было пешком и на перекладных добираться в Оптину из Москвы, Петербурга, Воронежа или вообще из Новосибирска? Неужели в родной епархии не было духовенства, которое могло бы решить вопросы — как найти мужа и можно ли просфорки голубям давать? Вопросы к старцам, в общей массе, были-то простыми.

Несколько историй из жизни оптинских старцев, которые показывают весь драматизм.

Однажды к старцу Амвросию пришла крестьянка с бедой: дохнут гуси. Для нас, оторванных от земли, это — ерунда. Для неё — это катастрофа, боль, вопрос выживания. Старец не отсылает её с общими словами: молись, постись и подпишись на мой канал. Он садится и подробно, по-хозяйски расспрашивает: чем кормишь, как поишь, какая подстилка в сарае? Со стороны картина выглядит комично: великий прозорливец, молитвенник – погружается в тонкости птицеводства! Но он-то понимал, что для этой женщины её «гуси» — это и есть тот самый новозаветный «варос», бремя гнущее плечи. Носить бремена друг друга, в этом случае, означало разделить её боль, стать для неё живым Христом, который погружается в гусиный вопрос…

И вновь хочется спросить: а разве у этой крестьянки не было прихода? Священника, братьев и сестёр, которые могли бы помочь советом? Что заставило её проделать долгий путь в Оптину? Ответ ужасающе прост: было. Было всё. Красивое богослужение, умные проповеди, величественные крестные ходы… Но не было самого главного — внимания и любви. Не было того, кто бы захотел вникнуть в её «дурацкие» гусиные проблемы.

Это подтверждает и другая, не менее показательная история. К преподобному Льву Оптинскому, предшественнику Амвросия, тоже шли толпы простого народа. Однажды его навестил благочинный из Белёва, маститый протоиерей Иоанн Глаголев. Увидев старца, окружённого толпой крестьянок, он брезгливо спросил: «И охота тебе с этими бабами возиться?» Ответ старца: «Ты прав. Мне, монаху, это вообще не нужно. Но если бы ты ими занимался у себя на приходе, они бы сюда не шли».

Вот он, диагноз. Люди шли не потому, что в Оптине творились чудеса от Иисусовой молитвы. Нет. Они массово шли в Оптину от церковного равнодушия. Искали не ответы на богословские вопросы, а любовь, милость, сострадание. Искали то, о чем говорилось с амвонов, но в реальности не было. Не сверхъестественное, а самое обыкновенное человеческое участие, которого не хватало в своей, казалось бы, правильно устроенной церковной жизни. И этот исторический диагноз, увы, остаётся актуальным и по сей день.

Люди по-прежнему ищут того, кто их выслушает. Не абстрактно, а как Амвросий — с готовностью погрузиться в «гусиные» проблемы, потому что для человека это боль, живая, настоящая, здесь и сейчас. И почему-то до сих пор в своем большинстве, те кто выслушает, пожалеет, согреет, даст надежду — оказываются монахи.

А разве это — дело монаха? Разве монах, ушедший от мира, чтобы «спасать свою душу», должен сутками выслушивать исповедь тех же женщин? Идеал монашества — уединение, безмолвие, молитва. Но вот парадокс: величайшие русские старцы, к которым шла вся Россия, были именно монахами. Они ушли от мира, но мир пришёл к ним. И они его приняли. Почему? Потому что вокруг больше некому было принять. Они стали духовниками страны поневоле, взвалив на свои плечи тяготу, которую должны были нести тысячи других — священники на приходах, архиереи на кафедрах.

Вот передо мной пример: мой друг, иеромонах Прокопий (Пащенко), насельник Соловецкого монастыря. Преодолевает полторы тысячи километров, чтобы провести в Москве беседу. Формально он говорит о серьёзных вещах: психология, зависимости, выгорание, аскеза. Но львиная доля вопросов, с которыми к нему потом подходят, пишут, звонят, лежит ровно в той же плоскости, что и те самые «гуси» у старца Амвросия. Житейские, бытовые, семейные, личные тупики. И снова тот же вопрос: почему человек не решает это у себя дома? Почему не идёт в свой храм к настоятелю?

Ответ не в том, что настоятель не достаточно опытен, чтобы решить вопрос с «гусями». Корень запроса — не в проблеме, а в жажде отогреться у живого огня любви и участия. Если бы людям была нужна только инструкция, они дошли бы до Патриарха, нашли бы умную книгу, посмотрели лекцию онлайн. Но нет. Им нужно именно это — чтобы их выслушал тот, в чьих глазах видится Тот о ком говорит Евангелие. Кто не посмотрит свысока на их «мелкие» беды. Факт остаётся фактом: люди по-прежнему ищут не структуру, а сердце.

Может причина в том, что мы в последнее время увлеклись чем-то другим? Психологией, выстраиванием границ, погружением в проектную деятельность, где человек становится «бенефициаром» или «ЦА». Я не дерзну судить нашу мать — Церковь. Мой внутренний Дроздов просто наблюдает за происходящим в родных церковных джунглях и констатирует: потребность в простом, отеческом, неформальном участии остаётся колоссальной и неудовлетворённой. И там, где находится тот, кто готов его оказать, — туда, как 100 и 200 лет назад, стекаются люди.

Когда вокруг ночь формализма и деловой спешки, огонёк живого участия становится виден за сотни километров. И на этот огонёк летят все. И «комарики», и «бабочки», и «мотыльки» — все мы с нашей запутанной жизнью. Проблема в том, что если бы эти «огоньки» горели на каждом приходе (я про всех нас сейчас, не только про духовенство), то уже не вспоминалась бы фраза: «человеку нужен человек».

Проблема-то не в монахах, которые, как некоторые дерзают критиковать, «занялись не своим делом». Проблема в том, что это самое «дело» — христианское внимание к человеку, к его боли, оказалось брошенным, никому не нужным, оставшимся за красивой занавеской социальных проектов и отчётности. Церковная жизнь по инерции мира сего выстраивается в жёсткую вертикаль, где главными кирпичами церковного здания, становятся не живые люди, а отчёты, построенные храмы, проведённые мероприятия, выигранные гранты.

И видя это, невольно задаёшься вопросом. А не наступаем ли мы на те же грабли, на которые наступили наши предки перед 1917 годом? Что такого было внутри Церкви и общества, что Творцу истории, пришлось попустить развал Империи и гонения на Церковь? Гонения, которые устраивали, заметьте, крещёные люди. Тогда все были крещены… Этот вопрос стоит задавать себе ежедневно. Не для того, чтобы найти виноватых, а чтобы не повторить роковую ошибку — ошибку подмены живого человека мёртвым делом.

Недавно разговаривали с другом. Настоятель, строит храм. Сначала — это подвиг, мечта. А потом, как он сам признался: «Я как начал строить, так и перестал молиться. В голове — только бетон, кирпич, смета, подрядчики, краны, где найти деньги. Заснёшь — и во сне бетономешалка крутится. Какая тут молитва?» И ведь можно всю жизнь так строить или переворачивать бумаги в епархиальном управлении: отчёты, справки, доклады, проекты НКО, АНО, фонды… Когда ты целый день перебираешь бумажки, какие тебе люди? Ты их просто не видишь. Ты видишь цифры, фамилии, суммы. Люди превращаются в статистику.

Или взять архиерея. Каким должен быть епископ по замыслу Церкви? Это — прежде всего молитвенник, проповедник, отец для своей паствы, совершитель Таинств и только потом администратор. Читаешь жизнеописание владыки Антония Сурожского или житие свт. Иоанна (Максимовича): он постоянно в больницах, приютах, среди сирот и бедняков. Можем ли мы себе представить сегодня такого архиерея? Я не могу. Сегодня архиерей — это, увы, часто высокий церковный чиновник с бесконечным потоком бумаг и протоколов. Кто из вас видел, чтобы правящий архиерей просто пришёл в больницу, сел у кровати больного и поговорил с ним, просто по-человечески? Не в рамках официального визита с фотографом, а просто так? Это стало невозможным. Его график расписан по минутам, и большая часть этих минут — совещания, приёмы, подписание документов.

Получилась чудовищная подмена. Мы строим, пишем, отчитываемся, управляем. А человек с его «гусиной» бедой остаётся за бортом. Ему некуда пойти. Некуда деться. Точнее есть куда — психологи, секты, культы. Там выслушают и поймут. Это серьезный вопрос, ведь 90% сектантов — это крещенные, наши братья и сестры. Как получилось, что они оказались в секте? Почти все их «свидетельства» начинаются со слов — «Я приходил в храм, но священник вечно занят. Меня не заметили. На вопросы не ответили». А ведь это евангельские вопросы – «что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» (Матф.19:16). Однако, мы убеждены, что это не нашего ума дело, разбирать такие вопросы. Тут стройка, тут отчеты, тут мероприятия. А чьего ума тогда это дело? Христа? Кто ответит за незамеченных «православных» сектантов? Так и скажем Ему на Суде – не было времени?

Старцы – это хорошо, это милость Божия и утешение. Но это — ненормально, когда живое, просто человеческое участие становится дефицитом, и за ним нужно ехать за тысячу километров в Оптину, лавру, Афон и т.д. Если бы на каждом приходе, в каждом церковном кабинете сидел человек (не психолог), готовый просто выслушать, без формальности и спешки, — разве стали бы люди преодолевать такие расстояния? Вопрос риторический.

И вот здесь мы возвращаемся к образу «зеркала» из «Соляриса». Человеку нужен человек. Планета давала людям не то, что они хотели, а то, что у них было внутри. Старец же делает обратное: он принимает в себя то, что есть у человека внутри — его боль, его путаницу, его грех, — и возвращает ему это уже преображённым словом любви и милости. Он становится живым «зеркалом» милосердия Божьего. Но, повторюсь, это должен быть не единичный феномен где-то в отдаленной пустыни, а обычная практика на каждом приходе. И каждый из нас понимает, что для того, чтобы утешить человека, выслушать его, с любовью поговорить, ободрить, даже пошутить где-то — не нужно быть Амвросием Оптинским или Серафимом Саровским. Нужно просто вспомнить к чему нас призвает Христос — «любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Иоан.13:34)

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Одного мудреца древности спросили, что драгоценнее всего для человека. «Время, — ответил он, — ибо посредством времени можно приобрести все. Самого же времени, хотя бы минуту, нельзя приобрести ни за какие средства». Это не красивая фраза для сторис в телеге или VK. Это приговор. Приговор тому, как мы живем.

Мы привыкли думать, что время — это то, что у нас в избытке. Его можно потратить, убить, растянуть. Даже игры на телефоне стали называть «времяубивалки» или «таймкиллеры». Просто задуматься — насколько небрежно мы относимся к тому, что не возвращается. Мы говорим: «как медленно идет время», когда нам скучно, и «как быстро бежит время», когда заняты чем-то приятным. Но это не время. Это наше эгоистичное восприятие. Время само по себе — холодный, неумолимый поток, одинаково омывающий наш уютный диван и окоп на Донецком или каком другом направлении. Оно не делает разницы. Оно просто идет. И каждая секунда, которую мы тратим на пустое, — это секунда, которую кто-то не дожил до этой минуты, когда вы читаете этот текст.

Прямо сейчас, в грязи и холоде, какой-то парень двадцати трех лет держит в руках автомат, и его пальцы окоченели так, что не чувствует спуска. Он не думает о шампанском через пару недель. Он думает о том, что вчера убили друга. Убили обыденно, просто. К такому там привыкаешь со временем. Страха уже почти нет. Есть пустота. Потому что страх нужен там, где есть будущее. А у многих его нет. Есть только эта минута в рамках которой вы читаете этот текст. И эта минута длится вечность.

Когда встает вопрос — праздновать Новый Год или нет, многие говорят: «Но я не виноват в том, что идет война. Что же теперь, все бросить и впасть в уныние?». Конечно, не виноваты. Мы просто живем. Режем салаты. Открываем шампанское. Слушаем громкую музыку. Танцуем в клубах. Потягиваем кальян. Живем мирной жизнью. Но мирная жизнь — это не когда война далеко. Это когда ты знаешь цену этой дали. А сегодня многие отмахиваются от новостей про СВО, как от надоедливой мухи. Думают, что мир — данность. Что он прилагается к нашей квартире, к нашей машине, к отпуску в Турции.

Но, мир — это не данность. Это продукт. Как хлеб, как колбаса и прочие яства, которые появятся на праздничных столах. Кто-то его производит. Кто-то платит за него своей жизнью. И пока мы откупориваем бутылку игристого, где-то разрывается снаряд, и кто-то за это платит. Пока мы выбираем, какой кальянный табак вкуснее, кому-то отрывает ноги осколком. Пока решаем, как одеться в новогоднюю ночь, кто-то решает, как написать матери последнее сообщение. Чтобы было короче. Чтобы не напугать… Чтобы сохранить ее нервы…

И это не гипербола. Это то, что происходит прямо сейчас. Пока вы читаете. Пока я пишу. Минута не ждет. Она уходит.

Я бы очень хотел, чтобы в новогоднюю ночь, когда мы сядем за столы и включим обращение Путина, когда поднимем бокалы, чтобы никто не забыл и помнил до утра, какой ценой куплена возможность празднования. Чтобы вместе с пожеланием «Счастья в Новом Году» не забывали, что творил и продолжает творить враг. Как заходил в дома на курском направлении, вытаскивал стариков и детей на улицу и расстреливал. Без причины. Без цели. Просто чтобы повеселиться. Чтобы посмотреть, как падают тела. Донбасс, Луганск… как дети пытались убежать, но падали вместе с матерями. Помнить хотя бы наш воронежский мемориал расстрелянным детям, который стоит на Стелле. Помнить про то, что происходит на расстоянии вытянутой руки.

Я очень хочу, чтобы отправляя в рот вилку с салатом под развлекательные передачи первого канала, мы помнили: за стеной комнаты праздничного стола — другой стол, на котором фотография с черной ленточкой. Не старика, а молодого человека, отдавшего жизнь за то, чтобы мы могли без прилетов и расстрельных криков поесть оливье. Держали бы внутри вопрос, который никто не задает вслух: а что, если бы это был мой дом? Мой ребенок? Мое тело на фотографии?

Мы думаем: «Нет, это не про нас. Это далеко». Далеко — это сколько? Сто километров? Двести? Да что разница. Ведь по сути, далеко — это когда тебе не больно. Когда можешь себе позволить не чувствовать. Когда беззаботно отмечаешь Новый Год.

Христос говорил: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Он не говорил: «Но после этого можно забыть и потанцевать». Он говорил о любви. А любовь — не чувство. Это состояние души, которое не знает слова «далеко». Которое чувствует боль другого, как свою. Которое понимает: если я праздную, а там гибнут люди, мой праздник — не праздник, а пир во время чумы. И есть только два варианта: или я не знаю, что рядом чума — и тогда я дурак. Или я знаю и делаю вид, что не знаю — и тогда я последняя сволочь. Можете хейтить, но… третьего не дано.

Мы живем в странное время. Можно одновременно знать все и ничего не чувствовать. Мы видим фото и видео из зоны боевых действий, и они не мешают есть салатики. Читаем новости о погибших, и они не мешают танцевать в клубах. Смотрим видео, где мать получает фарш в цинковом гробу, опознанном только по ДНК, и переключаемся на комедийный сериал.

Что с нами случилось? Что превратило русского человека в существо, которому чужая смерть — просто контент? Которому война может стать фоном для новогоднего ужина под тупые песни с центрального телевидения?

Я скажу, что случилось. Мы перестали думать о времени. Думаем, что время — наше. Что мы им владеем. Что распоряжаемся им по своему усмотрению. Но время — не наше. Это дар. И как всякий дар, имеет цену. Цену, которую кто-то заплатил за нас.

Фалес говорил: «Мудрее всего — время, ибо оно вскрывает всё». Оно вскрывает нас. Показывает, что мы — не то, что говорим о себе. Мы — то, на что тратим время. И если тратим его на пустое, значит, мы пустые. Пустышки. Как писал наш поэт современник – «жила-была елочная игрушка. Она была такой блестящей, что многие прощали ей внутреннюю пустоту…»

Я не обращаюсь к неверующим или крещеным, но смотрящим на Церковь со своей колокольни, на которой давно не звонили колокола. Я обращаюсь к тем, у кого еще сохранилась совесть. В новогоднюю ночь помолитесь о бойцах. О живых и погибших. Моя статья не заставит вас пойти в новогоднюю ночь в храм на Литургию. Кто я такой, чтобы указывать вам, что делать и как справлять праздник? Но, просто, прежде чем сесть за новогодний стол, помолитесь за бойцов. За живых и за погибших. И за те семьи, которые встретят Новый Год с фотографией сына, мужа, брата, отца. С фотографией, на которой черная лента памяти на фоне громкой музыки и развлекательных передач.

Время… Мы привыкли думать, что у нас его в избытке…

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

По дороге домой, за рулем, наткнулся на один бизнесовый подкаст, в котором обсуждался образ успешного человека. Перечисляли знакомый список: целеустремленность, тайм-менеджмент, нетворкинг. Уверяли, что формула проста: успех равен упорству. И вроде бы всё на своих местах. Но чем дольше я слушал, тем явственнее ощущал, будто в этой схеме не хватает главной детали. Не какого-то навыка, а самой основы. Как если бы кто-то объясняя устройство автомобиля, забыл сказать – для чего он, собственно, нужен. В подкасте не нашлось места для простого вопроса: а что ты будешь делать со всем этим «успехом», когда придется за него отвечать перед Богом?

Понятно, что подкаст был сугубо деловым, там нет места для души или совести. Но, в нем я отчетливо увидел ту же логику, которая сегодня есть в церковных кругах на вебинарах для НКО и социальных инициатив. Там так же говорят о фандрайзинге, эффективности, продвижении, тайм-менеджменте. Всё правильно, всё нужно. Но о Том, ради Кого вся эта деятельность затевается — молчат. Словно Христос остаётся за бортом нашей собственной, теперь уже «церковно-брендированной», суеты.

Почему-то вспомнился один из самых страшных образов в мировой литературе — Великий Инквизитор. У Достоевского рассказывается: Христос возвращается на землю в разгар средневековья. Его сажают в тюрьму. Ночью к Нему приходит кардинал и говорит, мол: Ты со Своей свободой, любовью и совестью только мешаешь нашему делу, отлаженной системе, которая уже давно обеспечивает людям порядок и благополучие — без Тебя…

В нашей современности всё обстоит куда тоньше. Конечно, у нас Христа не сажают в темницу и не называют врагом. Но сама попытка «оправославить» сугубо коммерческий подход в социальных проектах часто делает Церковь не главным, а прикладным — полезным элементом бренда. Красивым логотипом на кружке. Убери этот логотип — и кружка как была функциональной посудой, так ею и останется. Ни форма, ни суть не изменятся. Мы говорим «во славу Божию», учимся фандрайзингу, тайм-менеджменту, эффективности, проводим обучающие вебинары для НКО, рассказываем про эффективные инструменты раскрутки. Но, если убрать Церковь из концепции, отчётов и презентаций, — останутся те же KPI и бюджеты. Метрики те же, планы те же, деятельность та же. Мы не бросаем Христу вызов, как у Достоевского, и не восстаём против Него — мы просто погрязаем в делах, где Он перестает быть живой, дышащей сердцевиной всего.

И вот, под аккомпанемент звучащего бизнес-подкаста, у меня и возник вопрос: а может ли в принципе христианин быть успешным? Не только в соцпроектах, но и в бизнесе. Кто-то, конечно, усмехнётся: «При чём тут вера? Бизнес есть бизнес, даже если это социальные проекты. Законы для всех одни». Но, мне кажется, что именно вера здесь — всё. Потому что Христос ставит под сомнение конструкцию дела (особенно социального проекта) без веры: «Что пользы человеку, если он весь мир приобретет, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26). Речь о том, как остаться в этом мире христианином, для которого Церковь — не просто бренд на визитке, а Живая Правда. Который старается быть верным Христу не где-то в идеальных условиях, а здесь — в бизнесе или церковных проектах со всеми их компромиссами, конкуренцией и соблазнами.

И тогда возникает вопрос. Если коучи уже всё разложили по полочкам — целеустремлённость, стрессоустойчивость, тайм-менеджмент и т.п. А мы с радостью приняли это в церковную деятельность. То где критерий для христианина? В чём его уникальная метка? Ведь все эти навыки — инструменты нейтральные. Ведь можно быть целеустремлённым атеистом, трудолюбивым неоязычником, сверхэффективным сектантом. Мир назовёт их всех успешными. Может в самой форме деятельности? Но ведь социалкой занимаются и светские организации. А нас интересует конкретный человек — тот, кто в сердце носит Христа. Где же проходит та невидимая черта, которая разделяет просто успешного дельца и христианина?

Возьмём для примера, священную корову бизнес-среды — целеустремлённость. Мир профессионального бизнеса преклоняется перед ней: видит в ней силу воли, несгибаемый напор, железную хватку. Но здесь христианин обязан задать себе два вопроса: «А куда, собственно, я так стремлюсь? Что ждёт меня в конце этой дороги?» Потому что если конечная цель — всего лишь обогнать коллегу из соседней организации, заработать побольше или потешить своё самолюбие, пусть даже через социальные проекты, то это не христианская целеустремлённость. Это — хорошо упакованные страсти: зависть, гордыня, сребролюбие и властолюбие. Что угодно, только не дело спасения души.

Скажете, что это невозможно в церковных проектах? Я лично наблюдал конкурентную борьбу в церковных НКО. Причем борьбу не всегда честную, ведь речь идет о том, кому выделят средства, кому дадут грант. Вижу некрасивую «игру» по перетягиванию спонсоров. Вижу, как некоторые проекты делаются лишь для видимости, а полученные средства уходят по карманам… Все тоже самое, что и в бизнесе. Разница стала почти неуловимой. Страсти-то никуда не делись.

Вспомним евангельскую притчу: Богач, получивший небывалый урожай, думает о том, как построить амбары побольше, чтобы спокойно есть, пить и веселиться много лет вперёд. И слышит от Бога страшный приговор: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лк. 12:20). Вот она, целеустремлённость, оторванная от вечности. Она обречена на безумие с самого начала.

Это точный диагноз нашей эпохи. Целеустремлённость без вечности — это голодная бездна, которая засасывает в себя всё больше, но никогда не может насытиться. Присмотритесь к логике любого мирского успеха. Никто и никогда не останавливается на той «вершине», о которой мечтал в начале пути. Мол, «куплю квартиру, машину, обеспечу семью… и всё, хватит, остальное буду отдавать на благотворительность». Однако, достигнув этой точки, человек обнаруживает, что его аппетиты выросли вместе с капиталом. Нужно больше и больше. И так — до бесконечности. Денег-то много никогда не бывает. В какой-то момент он уже и сам перестаёт спрашивать «зачем?», потому что включается другой механизм — азарт, инерция, игра ради самой игры. А потом мы читаем в новостях о тёмных схемах, десятках вилл и замороженных миллиардах. И понимаем, что все эти люди когда-то начинали с простой и, казалось бы, безобидной цели — просто преуспеть. Но, в итоге, они стали целеустремлёнными безумцами, которых с такой точностью описал Христос еще две тысячи лет назад.

И самое страшное — эта логика сегодня пронизывает «добрую» сферу: социальное служение, церковные проекты, некоммерческий сектор. Там целеустремлённость превращается в фанатичное стремление к росту любой ценой. Например, собрать больше пожертвований, помочь большему числу бенефициаров, провести больше мероприятий, отчитаться высокой статистикой. Цель — «помогать людям» — постепенно подменяется целью «увеличить показатели». И вот уже не человек с его болью становится центром, а цифра в отчёте. Мы больше не служим Христу в лице страдающего, мы служим успешной реализации гранта. Этому реально учат на православных вебинарах. Мол, нужно создавать отлаженные механизмы проектов, не нужно прилагать сердце к чужой боли иначе эта боль вас разорвет.. . Как будто апостол не знал об этом, когда заповедовал – «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал.6:2).

Это и есть та самая «тонкая» версия духа Великого Инквизитора: Христос не отвергнут, Он просто поставлен в угол. Ему говорят: «Подожди, мы сейчас очень важным делом занимаемся — спасаем человечество через социальные проекты».

Но если целеустремлённость, оторванная от вечности и живой человеческой нужды, — тупик, то что же тогда? Может, трудолюбие?

Трудолюбие — качество почтенное. Церковь видит в труде добродетель, а апостол наставляет: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3:10). В монастырях труд и молитва — основа жизни. Но и здесь таится опасность. Труд может стать идолом.

Я как-то видел живой пример в Задонском монастыре. Один успешный бизнесмен беседовал с духовником. И духовник задал ему всего один вопрос, который перевернул всё: «Тебе хватает времени на то, ради чего ты работаешь?».

Вопрос, который моментально разбивает всю конструкцию. Мы же всегда оправдываемся: я тружусь ради семьи, ради детей, ради их будущего, ради стабильности, ради заповеди… А он спрашивает: а хватает ли тебе времени на саму эту семью? На это «будущее», которое наступает уже сегодня, пока ты не здесь? Или ты, как белка, двадцать лет крутишь колесо, чтобы заработать на колесо побольше и покрасивее, пока жизнь проходит мимо? Трудолюбие с лёгкостью становится духовной болезнью. Человек начинает служить не Богу, а своему делу. Дело становится его богом, которому он приносит в жертву всё: здоровье, отношения с близкими, мир в душе, молитву. Семья неделями не видит родителя. Человек прикрывается «высшей миссией» и «колоссальной ответственностью». А на деле — просто бежит. Боится остановиться. Боится тишины, в которой придётся встретиться с самим собой и с мучительным вопросом: а кто я, если отнять у меня мой офис, мой титул, кучу благодарственных писем, наград, мою вечную занятость? И часто за этим блестящим фасадом успеха — страшная, всепожирающая пустота.

И эта же болезнь, этот же идол, подминает под себя и церковно-социальную деятельность. Ведь что такое выгорание волонтёра, как не та же самая история? Когда служение ближнему, которое должно быть плодом любви и молитвы, превращается в бесконечный конвейер задач: развезти, организовать, отчитаться, провести мероприятие. Трудятся сутками, но душа не питается, потому что вытеснено главное — живая связь со Христом, ради Кого всё это якобы и затевалось. Человек горит на «благом деле», но перестаёт быть благим внутри. Он спасает других, теряя самого себя. Только это жертва не Христу. Это жертва принесённая идолу Деятельности, который прикрыт уже не логотипом корпорации, а Церковью. Трудолюбие без благодати истощает, а не дает сил.

Ну а что же тогда с активной жизненной позицией, нетворкингом, управлением временем? Может, в них-то и кроется секрет? Давайте посмотрим и на эти инструменты и в бизнесе, и в наших попытках делать добро.

Активная жизненная позиция — красивый термин. Но активность во имя чего? Чтобы доказать свою значимость? Чтобы проекты становились больше и влиятельнее? Но, чем это отличается от светского бизнеса?

Нетворкинг, тайм-менеджмент — всё это инструменты. Но инструмент без души, без сердца, без высшего смысла — это мертвящее безумие. Современный нетворкинг, о котором тоже говорят на православных вебинарах для НКО — это уже не про человеческое общение. Это про «полезные связи». Ты смотришь на человека не как на образ Божий, а как на потенциальный «актив» в записной книжке. Что он может дать? Чем полезен? Это уже не христианское братство, а циничный расчёт. К сожалению этот принцип все больше проникает в Церковь. Этому реально учат на вебинарах духовенство и активных мирян, которые занимаются проектной деятельностью.

А тайм-менеджмент? Искусство разложить свою жизнь по полочкам, расписать по минутам, чтобы ни одной не пропало… Чтобы всё успеть взять. Это не управление временем. Это — порабощение времени, порабощение самой жизни идолу Эффективности. Вы скажете, что сейчас время такое? А я спрошу — а кто сделал это время таким? Не мы ли сами?

Все эти качества, которые представляют коучи — целеустремлённость, трудолюбие, активность, коммуникабельность и т.п. — в полном наборе могут быть и у вора, и у лжеца. И мир назовёт такого человека успешным! Мир сочтёт его мудрым в рамках своей деятельности. Но мирская мудрость перед Богом всегда оказывается мерзостью (Лук.16:15). Почему? Потому что если ее вскрыть, то там нет Христа, как высшего смысла.

Современные навыки для бизнеса — это лишь инструменты. Важно их правильно применить. Ведь ножом можно хлеб порезать, а можно и человека убить или вены вскрыть. Дело то не в ноже, а в том, кто его держит. В сердце, которое им управляет. Православие не отменяет целеустремленность, трудолюбие или умение общаться. Оно задает им другой вектор. Иной конечный пункт назначения. Однако, сегодня мы наблюдаем риск подмены понятий…

Так что же отличает христианина? Что делает его успех — успехом, а не духовной катастрофой? По какому признаку?

Я скажу так: это — ответ на вопрос — сколько людей за тебя молится? Не по долгу, а потому что их слова сами вылетают из сердца. Без принуждения. Кто, вспоминая благодарит, благословляет и просит Господа, чтобы Он хранил тебя на всех путях твоих. Это не молитва по помяннику. Когда человек открыл книжечку, пробежал глазами список имен. Прочёл, закрыл. Это когда молитва вырывается из сердца вне всяких списков. Когда человек с благодарным сердцем вспоминает тебя и говорит: «Господи, спаси его! Благослови! Сохрани!». Почему? Потому что ты не ограничился формальностью в рамках проекта. Не поступил, как винтик или шестеренка проектного механизма. Увидел не как чужую проблему, решение которой хорошо вписывается в проект, а как свою боль. Принял христианское участие в жизни человека до конца и закрыл эту боль. Получил благодарное сердце, которое будет за тебя возносить молитвы. Вот она — нематериальная прибыль, которая в вечности значительнее всех наших дивидендов.

Создать по готовым лекалам благотворительный фонд или социальный проект – не так сложно, да и христианского тут ничего нет. Это обычная практика некоммерческого сектора. Ну, создал ты, например фонд, налепил церковный или околоцерковный логотип бренда. Чем это от другого, нецерковнного фонда отличается? Ничем. А вот реализовать свое дело со всеми православными смыслами о которых я сказал выше – это уже другое. Форма та же – наполнение другое.

Вот и ответ — успех христианина в бизнес среде или некоммерческом секторе измеряется не количеством нулей на счету или проведенных мероприятий, а количеством молитв, возносящихся за него из благодарных сердец. Это — единственная валюта, имеющая курс в вечности. Всё остальное — пыль и прах. Серафим Саровский говорил: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Вот и формула: твой успех — это спасённые тобой люди. Те, кто благодаря тебе выжил, выкарабкался, устоя и не забыл тебя в молитвах.

Рассудите сами. Что важнее? Чтобы нас помнили как эффективного управленца, который создал крутые социальные проекты или построил мощный бизнес? Или чтобы нас помнили, как человека, который не бросил в беде? Чтобы наше имя красовалось на обложке Forbes? Или чтобы оно было звучало в молитвах благодарных людей?

Жизнь — это не таблица KPI. Жизнь христианина — это практическая любовь. Единственный успех, который не сгорит в огне последнего дня — только тот, что построен на христианской любви.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»