Какая наибольшая радость родителя? Конечно же видеть, как наши дети делают первые шаги к смыслам, которые мы в них вложили. И если так подумать, то наши духовные успехи в христианской жизни — это и есть радость Богородицы о нас. Ведь, по учению Церкви, Пресвятая является Матерью всем христианам.

Наверное, поэтому, в Ее день рождения, хочется уколоть себя словом. Может так и должно быть в любой праздник, когда Церковь чтит святого? Не знаю. Но сегодня особый день, когда хочется просто посмотреть на Нее и на себя в зеркале современного общества. И просто понять, насколько далеко та «страна далече» (Лук.15:13) в которой мы пребываем.

Я люблю читать мемуары и дневники прошлого. Интересно сравнивать, каким было общество 100, 200 лет назад. Что было высшим смыслом жизни, как наши предки смотрели на те или иные вещи. Почему я не говорю про глубокие древности? Потому, что если займетесь таким изучением, то удивитесь насколько молниеносно изменилось наше общество за какие-то 50 лет. Я сейчас не про экономику и политику, я про внутренний мир.

Мы оказались в таком времени, когда человек считает себя центром вселенной. Да, гордыня, эгоизм — эти болячки были всегда с момента грехопадения. Но, за какие-то 30 лет (с момента развития интернета), это стало настолько очевидным, что изменило мировосприятие. Сегодня из каждого утюга звучат речи о правах и потребностях, которые непременно нужно закрывать.

И вроде все правильно. Однако, смотришь на Богоматерь, и понимаешь, нет, так не должно быть. Ведь она не только ходатаица перед Христом за нас, но и высший пример того, как следует жить.

Посмотрите на Нее. Тридцать лет Она прожила со Христом и ничего не попросила для Себя. Только вдумайтесь — рядом с вами Бог, у Которого можно попросить, что угодно. Да мы завалили бы Его просьбами. Ну, просто потому, что можем завалить. И Богородица могла, тем более, Он Ее Сын. Однако, не просила. Первая просьба к Нему была вообще не для себя, а за бедную семью, у которой на свадьбе кончилось вино.

Как часто в молитвах мы просим за других, забывая про себя? Почти никогда, потому что наше «Я» даже в молитвах стоит во главе угла. Мне дай, меня исцели, мне помоги, меня вразуми, мне управь, меня услышь…

Сегодня эгоцентризм пронизывает все сферы нашей жизни, даже включая то, что мы привыкли называть добрыми делами.

Мы разве не говорим про отдачу? Мол, я столько-то финансов, сил или прочих средств вложил, поэтому я хочу видеть, как минимум, обратную связь и т.п.? Говорим? Говорим. И это везде, даже в семейной жизни. Мы постоянно ищем какой-то справедливости, особого отношения к себе. Но Евангелие нас учит совсем другому милосердию, у которого вообще нет этих «вложил» и «получил». Милость просто закрывает чужую боль. Богородица просто взяла и закрыла чужую боль просьбой ко Христу, когда на браке в Кане кончилось вино.

Как же легко мы приняли западные лекала восприятия мира. Психология учит выстраивать личные границы, говорить «нет», защищать свое пространство, не позволять нарушать наш «внутренний ресурс». Мол, в этом и есть свобода. Мы боимся привязанностей, обязательств, а Богородица просто взяла и приняла обязательство, которое перевернуло вселенную…

О каких границах и защите внутреннего ресурса вообще может идти речь, когда Евангелие предлагает нам в качестве духовного компаса безусловное послушание Богоматери: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1:38)?

Я так думаю — для того, чтобы понять насколько далеко мы ушли от правильного внутреннего устроения, нужно положить на одну чашу весов эти слова, а на другую тему «здорового эгоизма», которая активно транслируется, и станет понятно, что мы представляем из себя на самом деле.

Жалуемся, вот, мол дети не слушаются, все плохо. А кого слушаемся мы? Вот мы, такие взрослые, такие опытные. Мы кого слушаемся? Кто для нас является авторитетом? Вот так, чтобы сказал и мы безусловно приняли бы это послушание. Кто? Церковь что ли? Я вас умоляю… Да большая часть из нас вообще не знает, что такое церковная жизнь.

Какие церковные постановления мы прочитали за последний месяц? Может хотя бы на сайт патриархии зашли и посмотрели, что там за такой текст акафиста Никону Радонежскому принял Синод? Или какие-то другие постановления церковные узнали? Это вообще для кого? Для духовенства? Так духовенство это всего лишь 5% от всей Церкви. Для кого Синод устраивает заседания, организует богословские комиссии, что-то делает, выпускает, учит? Для кого? Для тех, кто считает себя православными, но плевать хотел на все с высокой колокольни, на которой уже много лет не звучат колокола? Да что тут говорить с учетом того, что интернет сегодня есть у всех… Православные…

За какие-то 20 лет интернет окончательно перевернул сознание. Мы решили, что нам обязательно нужно транслировать каждый свой шаг, мысль (чаще сумашествие или бредни), эмоции. У нас появилась потребность, чтобы услышали, чтобы поставили лайки на пост, чтобы были просмотры того, что мы выложили…

Странная тенденция самоутверждения, правда?

Но посмотрите, какой духовный ориентир дает нам Церковь, указывая на Богоматерь: «А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем» (Лк. 2:19). Та, которая видела и переживала куда больше ВСЕХ, предпочитала молчать. Она не тратила энергию на внешнюю чепуху и личностный брендинг, о котором сейчас говорят даже среди духовенства. Ее мир был сосредоточен внутри, в сердце, где жил Бог. А на чем сегодня сосредоточен я? Или мы все…

Мы обрели уверенность в том, что мы можем и ДОЛЖНЫ контролировать свою жизнь, исправлять окружающих, требовать соответствия нашим ожиданиям. Мы ищем комфорт. Даже в духовной жизни.

Если правило, то оно должно быть не напряжным. Если пост, то удобным — с постным майонезом, имитированной красной икрой и соевым мясом. Если паломническая поездка, то удобный автобус, пауэр-банк для зарядки телефона (чтобы заткнуть уши наушниками и не слышать тех с кем ты едешь). Это мы почему-то решили называть не туризмом, а паломничеством. Хотя наши предки паломничали всегда пешком…

Что с нами вообще стало?

Постоянно ищем какой-то анестезии, то в еде, то в развлекаловке, то еще в каких-то удовольствиях. Любая боль автоматически видится, как травма. Не можем отказаться от вредных привычек, не можем даже начать бороться с минимальными страстями. А все потому, что полюбили комфорт и не хотим скорбеть. Ведь любая борьба — это всегда скорбь, крест, терпение, понуждение. А ведь Церковь учит, что «многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян. 14:22). Но, какая тут мне скорбь, у меня же столько обстоятельств…

Вот я смотрю на Ее икону. Казалось бы, уж Матерь Христа должна избежать скорби. Однако, на протяжении всей Ее жизни сбывалось пророчество Симеона: «Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2:35). Но, она не бежала от этого. Ни когда Христос проповедовал на земле, ни когда Она стояла у Креста. Она не пыталась избежать страданий или исправить обстоятельства Распятия (как Петр, когда подходил ко Христу). Она смиренно прошла через них. А я постоянно бегу. Мы постоянно бежим…

Посмотрите, как весь Запад дружно аплодирует компаниям «Anthropic» или «OpenAI», которые являются флагманами в области нейросетей. ИИшка! Круто! Но, аплодисменты на Западе звучат вовсе не изобретению, а тому, как оно преподносится. Мол, скоро не будет бедности, у всех будет закрыты базовые потребности, всех исцелим, всем поможем и т.п. Вы посмотрите их презентации.

Мы тоже хлопаем потому, что сами массово приняли идею материального обогащения как базу. Но, еще буквально 70 лет назад не было такого ажиотажа. Люди называли богатством другие вещи. Вера, семья, дом, дети, даже прожитые годы и обретенный опыт, как пел Кикабидзе. Сегодня все перевернулось с ног на голову. Мы все служим мамоне и идем вслед за культом накопительства. Хорошая квартира, счета, подушка безопасности, инвестиции — все это мы посчитали условием для счастья.

Но посмотрите на САМОГО счастливого человека на земле. Богородица, как говорит предание, после Вознесения жила в бедности. Она терпела нужду, испытывала гонения от синедриона. Однако, Она была богатейшей из всех, потому что вмещала Невместимого и до Рождества Христова, и после.

Мы чтим Богородицу, Иоанна Крестителя, святителя Николая Чудотворца и прочих. Но все святые считали наивысшим богатством именно благодать, а не закрытые материальные потребности. Не знаю, как вы, а я все чаще ставлю их на первый план…

Я уж молчу о том, что ИИ сегоня используется для составления проповедей и духовных постов. Кто из отцов, которые активно пользуются интернетом, сможет возразить? Уж давайте не лукавить. Для чего это нужно? Для поддержания интереса аудитории в канале или паблике. Хорошо, ладно. А самим уже сказать нечего, что ли? Как же так вышло-то?

Все перекошено. Все перевернуто с ног на голову. Даже такие базовые вещи, как семья. Давайте посмотрим на внутренние процессы понимания родительства. Посмотрим МЫ, не какие-то там пендосы или гейропейцы, а вот мы, которые бьем в грудь кулаком и считаем себя хранителями православия.

Кричим о радости родительства. Это сегодня церковная повестка. Но, как мы воспринимает его? Да, рожать нужно. Это понятно. Но корень то не в демографии, а в самом понимании родительства. Разве у нас сегодня ребенок понимается, как дар Божий? Если да, то почему мы относимся к детям, как к какому-то проекту, который не должен мешать карьере, личному комфорту и самореализации. И даже если эту область эгоизма получается обойти, то он все равно вылезает в наших попытках вылепить из него успешный «продукт» по своим лекалам понимания успеха и счастья. Разве не так? Так. И не только в семьях мирян, это есть и в священнических семьях. Спросите у детей священников.

Но даже если закрыть один глаз, а другим посмотреть на Пресвятую Марию и Младенца как на обычных людей, мы увидим, как Она воспитывает не «проект», а ребенка, в котором уважает свободную волю, а не реализацию собственных амбиций. А ведь это икона родительства. Похоже наше родительство хоть чем-то на нее? Не берусь судить, потому, что я не родитель. Но, что-то мне подсказывает…

А отношение к власти и статусу? Это отдельная тема, которую стоит поднимать прежде всего в Церкви, потому, что мы должны быть примером для мира.

Посмотрим на то, как Христос умывает ноги ученикам. Вдумайтесь, представьте, что является вам Творец вселенной и говорит: «А давай я тебе ноги помою»… Если живо представим, то… слов не будет. Ужас и трепет. Однако, этим Господь показывает, как относиться к ближним, когда ты имеешь власть. Увы, когда у нас появляется немного власти, то мы начинаем вести себя наоборот. Не нужно далеко ходить, достаточно посмотреть на самую низшую должность на любом приходе. Эээ, я ж не просто так, я тут вообще-то работаю!

Увы, этот укол сегодня обращен ко всем нам, от простых мирян в светских должностях, до епископата. Мы все как-то массово решили, что к нам должно быть какое-то особое отношение. Ну, как у язычников..

Но, давайте в этот день посмотрим на Богородицу, которая выше всех мирян и духовенства. Предание сохранило кое-что о Ее земной жизни. Когда она жила в доме Иоанна Богослова, Она не требовала к себе привилегированного отношения, как к Матери Господа. Хотя, ну, могла же? Конечно могла. Но, этого не было! И это просто фантастически звучит, когда я сравниваю с собой, например. Ну, как же, я такую-то должность занимаю, вы, пожалуйста ко мне по имени отчеству, вы уважайте меня. Почему? Ну, потому что я имею статус, я его добился.

Господи, как же все это смешно звучит в Ее праздник. В праздник Той, которая и была и есть выше любого из нас, а такого отношения к Себе никогда не требовала.

Более того, из Предания видим, что Она, дабы не быть в тягость апостолу Иоанну, занималась ручным трудом — пряла пряжу и этим зарабатывая на хлеб. Вы вдумайтесь! Мать Бога выбрала абсолютную скрытность и незаметный труд, чтобы не быть в тягость Иоанну, кому Христос поручил заботиться о Своей Матушке. Ну, без комментариев… Прости нас Господи.

А еще мы помешались на культуре жертвы. Это вот прям беда.

Мы привыкли винить в своих проблемах кого-то другого. «Это у меня почему, откуда? А, ну это потому, что родители в детстве то-то сказали или то-то сделали. А это почему у меня вот так? А это потому, что у меня обстоятельства вот такие или токсичное окружение».

Ладно бы так женщины рассуждали. Слабый пол, немощный сосуд. Ладно. Но, быть жертвой стало модным среди мужчин. Это вообще, как? А вот так. Нас так научили, и мы приняли мысль, что можем требовать от мира компенсацию или как минимум терпения к моим «закидонам», потому что я жертва родителей, жертва токсичных людей, жертва обстоятельств и еще тысяча и одна причина, почему я жертва.

Но посмотрите на Богородицу. Кто еще в мире испытывал больше несправедливости, чем Она? Могла ли Она, на примере сегодняшних нас, требовать компенсации за свою боль? Ну, конечно могла. Могла ли требовать особого отношения среди апостолов? Имела по праву! Но Она не произнесла ни одного слова упрека никому вообще. Не искала утешения у психологов и не перекладывала ответственность на других. В момент абсолютной несправедливости и боли Она взяла на себя ответственность за весь род человеческий, став Матерью для всех нас, включая тех, кто Ее Сына и распял. Она не жертва обстоятельств, Она — Победительница, принявшая боль как инструмент спасения мира. А мы? Разве те обстоятельства, на которые жалуемся, превращаем в способ исполнить заповедь?

Как научиться подставлять другую щеку, если по другой меня не будут бить?

Современные психологи назвали бы Ее жертвой из-за боли, которую она пронесла. Но Церковь считает по-другому и дает нам Ее, как ориентир.

Еще в Ее праздник, я хочу обратить внимание на современный, церковный подход к служению и волонтерству. Почти на каждом тренинге (давайте называть это как есть, а не просто, встреча с чаепитием) звучит тема «ресурсного подхода». Как вообще в церковный мир попали эти словечки? Мол, как нужно заниматься служением и волонтерством, чтобы не было выгорания.

Еще каких-то 50 лет назад Церковь вообще не знала такого слова — «эмоциональное выгорание». Ни у одного святого отца мы не то чтобы такого термина не найдем, но даже самого наполнения. Представьте, что сейчас Павел или Антоний Великий говорят — ну, это, я что-то перегорел. Смешно звучит, правда? А если вспороть это красивое словосочетание, то там будет банальное — отсутствие благодарности за мое служение.

Почему те, кто постоянно находится в лучах славы, благодарности, с хорошей ЗП или какими-то особыми благами, получаемыми от деятельности, их почему-то эмоциональное выгорание не касается. Не задумывались почему? Да, такое вот служение у нас сегодня.

Но, посмотрите на Богородицу. Ее пример показывает, что мы очень далеки от настоящего служения ближним. Она учит нас тому, что истинное милосердие черпает силы не в самовосхвалении, не в отдаче и не в обратной связи, а в благодати. А если благодати нет, то это первый признак того, что у нас неправильный подход к служению. Какие бы тренинги мы не проводили. Ведь «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак. 4:6).

Пример Богоматери — это икона служения, которое должно быть со смирением, а не восхвалением себя (или своего проекта) в соцсетях или постоянным ожиданием отдачи.

В общем, да, сегодня, в день Ее Рождения, я решил побыть таким вот Гринчем, только украсть не Рождество, а попытаться украсть наши розовые очки, которыми мы смотрим на себя. Почему-то мне кажется, что если хоть на миллиметр мне получиться снять их, прежде всего с себя самого, то это будет лучшим подарком в Ее день Рождения.

Пресвятая Богородица, помогай нам…

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Когда мы хотим рассказать о чем-то великом и прекрасном, то мы стараемся подобрать самые возвышенные слова. Красивые эпитеты, сложные метафоры. Мы хотим, чтобы речь звучала достойно предмета. И это естественно для человека. Стихи, проза и прочее. Отсюда становится понятным, почему язык Церкви очень возвышенный. И это правильно, потому что Церковь говорит о возвышенных предметах в самых разнообразных ракурсах.

Если откроем Псалтирь, то увидим концентрацию различных смыслов и метафор. Причем, иногда она бывает настолько глубокой и в тоже время хрупкой, что невольно ломается и теряется даже через самые точные и дословные переводы. Или взять Акафист Пресвятой Богородице. В нем такая плотность возвышенных образов, что он по праву называется не только богословским, но и великим письменным памятником. Я уж не говорю о литургическом наследии нашей Церкви. Там и вовсе можно утонуть в красоте и возвышенности, стоит лишь начать вчитываться и вслушиваться.

Однако, в начале 20 века в обществе начали звучать массовые претензии к Церкви. Мол, непонятен стал церковный язык. Давайте все переведем на современный. Людям станет все понятно! Люди в храмы будут чаще ходить! Это же так по-миссионерски! Это же почти равноапостольный труд!

Но, Церковь категорически отказалась от такой, на первый взгляд, практичной мысли. Казалось бы, такое логичное решение. Почему же Церковь его отвергла?

На самом деле, подобные эксперименты проводились ещё в XVII веке. Некий Авраамий Фирсов, толмач Посольского приказа (ведомство иностранных дел Московской Руси), был одним из первых, кто заговорил о том, что церковнославянский язык простым людям стал непонятен. И это на фоне недавнего раскола со старообрядцами! В 1683 году Фирсов перевёл и издал богослужебную Псалтирь на обычном, разговорном языке. Правда, общество восприняло это не как миссионерский порыв, а как святотатство. Авраамию это дорого обошлось. Последствия были серьезными.

Почему же Церковь так жестко отреагировала на Фирсова? И почему даже в XXI веке, идея переводов снова и снова продолжает разбиваться о церковное сопротивление?

Дело в большой иллюзии. Нам кажется, что если мы заменим архаичные слова на привычные, если уберем все эти «ти», «мя», «зело» и т.п., то есть облачим смыслы в бытовой новояз, то текст станет сразу прозрачным и понятным. Что современный человек тут же проникнется, тут же прочувствует и загорится евангельским огнем веры. Но, это иллюзия…

Дело в том, что язык — это не просто набор слов, составленных из алфавита. Все наши слова, буквы, фонетика, грамматика и прочее — это лишь оболочка смысла, который мы хотим донести. Проблема не в том, что люди не понимают старых слов. Проблема в том, что общество настолько деградировало, что перестало понимать смыслы, которые облечены в слова. А раз так, то, какой толк в переводе?

Для примера, давайте возьмем фрагмент молитвы, которую читает священник перед Исповедью и попробуем его перевести.

Оригинал звучит так: «Боже, Спасителю наш, Иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и раба Твоего кающагося о нихже содела согрешениях, приими обычным Твоим человеколюбием, презираяй ему вся содеянная, оставляяй неправды и превосходяй беззакония».

Переводим на современный язык (с упрощением): «Господь, наш Спаситель. Ты однажды через своего пророка Нафана простил Давиду грехи, когда тот раскаялся. И принял покаяние Манассии. Так же прими покаяние человека, который сейчас кается.»

Разве стало понятнее? А кто такой пророк вообще? Это тот, кто будущее что ли предсказывает? Или в церковном смысле это что-то другое? А кто такой Нафан, Давид и Манассия? В чем они каялись и что им Господь простил и какое отношение они имеют к Таинству Исповеди?

Как видим, вопросов меньше не становится, даже если церковнославянские слова заменить на современные. А все потому, что проблема не в словах, а в смыслах, которые все равно остаются непонятными для современного человека. Ведь, чтобы понять, о чем идет речь, нужно, как минимум, прочитать Бытие и книги Царств. Да и вообще Библию в целом, потому, что литургические тексты в большинстве построены на священных текстах. А если человек не воцерковлен, если он не знает основ христианской веры, то хоть ты ему всю Литургию переведи на современный язык со всеми жаргонизмами, он все равно ничего не поймет. Потому что проблема не в языке, а в смыслах, которые остаются закрытыми.

Современный человек деградировал настолько, что простые вещи, которые были понятны, например, необразованному крестьянину 17 века, стали вдруг недосягаемо сложны.

Нам почему-то кажется, что через научный прогресс мы стали умнее, мудрее, лучше… но, давайте будем честны, тем же коринфянам, римлянам, ефесянам и прочим христианам первого века, не нужным были толкования на послания апостола Павла, а нам нужны. А ведь он прежде всего апостол, а значит говорил и писал на понятном и доступном для тех людей языке. Вдумайтесь! Языке, который спустя 2000 лет для нас стал требующим пояснений. Причем, даже если его максимально упростить и перевести на новояз, он все равно будет непонятен. Потому, что, еще раз повторю, дело не в языке…

Мы окружили себя технологиями, открытиями, прогрессом. Нам кажется, что мы такие крутые все, продвинутые, такие прогрессивные. Все знаем, все понимаем. Если нужно, то мы загуглим, если нужно, то мы сфоткаем на умную камеру. Да, мы такие все продвинутые… Однако, почему-то, не можем дотянуться до высоты мысли людей, которые жили две тысячи лет назад.

Некоторые, возможно возразят, мол, это же апостолы, через них Бог говорил. Да, говорил. Но, в том-то и дело, что эти простые люди, говорили с такими же простыми людьми на очень простом языке. Кто бы стал слушать апостолов, если бы они пришли и начали говорить настолько высоко, что никто ничего не понял бы? В том-то и дело, что для людей первого века это было понятным, а для нас сегодняшних — нет. Вот и вопрос — мы стали умнее или глупее тех, кто жил в «темном» и «ужасном» прошлом?

А теперь давайте еще ближе посмотрим на корень проблемы. Я сейчас буду говорить о вещах, которые на первый взгляд не имеют отношения к нашей теме. Но, это лишь на первый взгляд…

В одной из серий «Mr.Freeman» ставился забавный философский эксперимент. Предлагалось представить, что у нас есть флешка на которой записаны все достижения человечества. Научные открытия, изобретения, произведения искусства и т.п. И вот с этой флешкой вас отправляют на тысячу лет назад в прошлое. Люди в шоке. Ничего себе — «посланник из будущего». Ну и просят вас поделиться знаниями.

Что вы им сможете рассказать?

Электричества еще нет, компьютер не изобрели, флешку вставить некуда… Что сможем рассказать? Да ничего, кроме фантастических пересказов о том, что видели наши глаза. Но, как это устроено, как повторить, научить, показать…

У каждого из нас сегодня в кармане смартфон. Но, почти никто не знает, как он работает. Да что там смартфон. Как вы объясните, а главное, как покажете пастуху XII века, что такое электричество? Ну, может кто-то и вспомнит школьную программу и эксперимент с картофелем и лимоном, но я уверен, что таких найдутся единицы.

Когда мы заболеваем, от идем в аптеку. Мы каждый месяц принимаем какие-то лекарства, но абсолютно не знаем, как они устроены. Пенициллин, одно из главнейших открытий XX века. Открытие, которое в прошлом может спасти миллионы жизней. Что мы можем рассказать о нем? Ничего…

Мы ежедневно куда-то едем на машинах, маршрутках, автобусах. Но, как устроен двигатель внутреннего сгорания? Или как устроен паровой двигатель? Что мы можем рассказать, а самое главное, научить, показать, повторить? Ничего…

Каждое утро мы чистим зубы и умываемся с мылом. Но, кто из нас сможет сделать мыло? Почти никто (разве что кроме людей, которые были увлечены мыловарением). А ведь проще простого — зола + животный жир = варить, пока не загустеет. Но, в большинстве своем мы и этого не знаем…

Мы ничего не умеем по-настоящему. Мы привыкли пользоваться благами цивилизации, но понятия не имеем, как они устроены. Вы только вдумайтесь, сегодня 99% людей пользуются благами цивилизации и совершенно не понимают (а самое главное не хотят понимать), как они устроены.

И вот мы, такие все умные, продвинутые, на гребне волны современного прогресса, с умными камерами и нейросетями, заходим в храм… и НИЧЕГО не понимаем.

И что мы делаем в этой ситуации? Учимся? Вникаем? Пытаемся подтянуть себя до высоты, которую понимали наши предки? Нет. Мы обижаемся. Требуем переводов. Просим опустить красивый язык и высокие смыслы до нашего уровня…

Но давайте вернемся к тому, с чего начали. Когда мы хотим рассказать о чем-то великом и прекрасном, то мы стараемся подобрать самые возвышенные слова. Церковь говорит о Боге. О Вечности. О том, перед чем меркнут все наши ИИшки, смартфоны и научные открытия. Разве можно говорить о Творце вселенных и миров на языке, которым мы обсуждаем скидки в супермаркете, цены на бенз или шортсы в ВК?

Мы требуем, чтобы Небо спустилось до нашего понимания, потому что сами разучились подниматься до Неба…

Если мы приезжаем в чужую страну, мы же не требуем, чтобы местные переписали свой словарь под нас? Нет. Мы начинаем учить язык. Если мы хотим понять сложную симфонию, мы же не просим переделать ее аранжировку под дворовой блатняк, чтобы было понятнее? Нет, мы учимся слышать музыку.

С языком Церкви точно так же. Проблема не в том, что он устарел. Проблема в том, что мы атрофировали в себе способность воспринимать возвышенное. Мы духовно и интеллектуально отупели. Нам кажется, что мы все знаем, все понимаем, но по факту мы стали глупее людей, которые жили 20 веков назад и не имели всех этих гаджетов, медицины и прочих благ цивилизации. Это и подтверждает эксперимент с флешкой…

Язык Церкви не нуждается в упрощении до амебного состояния. Это мы нуждаемся в усложнении. В усложнении своего внутреннего мира, своей души, своего ума. Церковнославянский язык — это не стена, отделяющая нас от Бога. Это, скорее такое «зеркало». И если отражение в нем кажется чужим и непонятным, менять нужно не зеркало.
А себя.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

«С креста не сходят — с него снимают» — этой христианской поговорке уже 2000 лет. Когда я размышляю о ней и применяю к своей жизни, мне всегда становится тошно. Не от поговорки, от себя.

За Христом легко идти, когда нет креста, когда есть надежда на то, что Бог всё управит в моей жизни. Что, все будет ок. Вот куча моих проблем, переживаний, боли, разочарований и т.п. Бог же все управит? Правда, Господи?

Но, тут же я себя спускаю с небес на землю. Вспомните Евангелие, какая интересная в нём хронология. Вначале Христос говорит: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8:34). Но никто из последователей не слышит Его. Какой такой крест? Ты о чём, Господи? Ведь всё же будет круто, мы верим в это! Ты исцеляешь, Ты творишь кучу чудес. Все же хорошо будет! Затем Евангелие описывает сюжет, как после Преображения Господь идёт в Иерусалим, а апостолы по дороге спорят, кто из них будет бо́льшим в Царстве Небесном. Всё же ок. Всё очень классно! Вот наш Мессия, вот мы, которых Он призвал: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас» (Ин. 15:16). Ну о каких крестах вообще может идти речь? Это, наверное, так, фигура речи, очередная педагогика…

По дороге к Нему подходит Саломия, мама Иакова и Иоанна. Она в предвкушении, что всё будет очень-очень классно, что все они обретут социальную и финансовую стабильность, власть, значимость. Именно поэтому она просит: «Скажи, чтобы сии два сына мои сели у Тебя один по правую сторону, а другой по левую в Царстве Твоём» (Мф. 20:21).

В предвкушении мы обычно ждём какого-то социального, телесного или материального блага. Ну а как иначе? Бог же милостив, Он же есть любовь! Он же всё управит! Я женюсь, она выйдет замуж, этот выздоровеет, другой поднимется, пятый заработает, ну и так далее. Иначе зачем за Ним идти? Он о каком-то кресте говорит? Ну да, вот я несу этот крест. Крест моих несбывшихся хотелок и желаний. Это что же, не крест, что ли? Господи, да Ты вообще знаешь, как мне плохо? Я потому и иду за Тобой…

И вот тут Бог осаживает. Спускает с наших облаков на реальную землю. «Не знаете, чего просите» (Мф. 20:22). Как же не знаю, Господи? Вот я болею, вот я испытываю финансовые трудности, вот у меня не получается жениться или замуж выйти, вот то, вот это. Мне ж вот это нужно! Что тут непонятного! Да, это всё мой крест! Но я бы хотел… Я бы хотел…

И вот тут начинаешь понимать Его слова. Чего бы я хотел? С креста сойти? Чтобы всё, что я называю своим крестом, закончилось? Но с креста не сходят, с него снимают… Так зачем же я иду за Ним?

Да, за Христом легко идти, когда теплится надежда, что Он всё управит. Что та жесть, которую я испытываю, закончится. Ведь что Ему стоит щёлкнуть пальцами? Он же Всемогущ, Он же Вседержитель! Онкология? Да плевать! Бог вон слепорожденым зрение даровал! Война? Да пофигу, Бог сохранит! Я же верю в Него!

Но вот тут-то и начинается православие. Вот тут-то и начинается понимание, что значит нести свой крест. По нашей ветхой природе, чисто по-мирски — избавиться от креста – это нормально, это вообще естественное человеческое желание. Оно и Господа посещало по человеческой природе в Гефсиманском саду: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Но с креста не сходят, с него снимают. Посмотрите на Распятие. Это не просто слова. Это и есть православная жизнь. И когда смотришь на распятие, что-то начинает доходить. Что-то такое, чего очень-очень не хочется принимать. Как будто это не про меня вообще.

Мы все хотим, чтобы у нас всё было классно. Чтобы Господь не просто подставил Своё плечо и на время взял нашу перекладину креста, как это сделал Симон Киринеянин. Нет. Я, вы, да вообще все мы надеемся, что всё будет классно именно в этой жизни. Здоровье, финансы, социальное положение, семья, дети, адекватные внуки и т.д. Все ровно так же, как надеялись апостолы, когда шли за Христом. Как надеялась мама Иакова и Иоанна. Но Евангелие показывает, что это ещё очень детское понятие о православии. Понятие, которое присуще тем, кто не имеет Духа Святого. Не имеет понимания, что значит «отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24).

Это вообще, как, Господи? Как это отвергнуться от себя, Господи? Это что же, реально до конца терпеть? Реально всю эту жесть на себе нести? Реально терпилой быть? Да я ж семью на себе тащу, отношения, работу, здоровье, кучу кредитов, ипотеку, да вообще всё! Ещё сверх того бомжам помогаю, детям скидываю в фонд деньги, вон каждый день по телеку — помогите. На войну помогаю. Да я для себя почти не живу, ёлки-палки! Я каждый день терплю эту жесть в семье, жесть на работе, жесть по здоровью. Да Ты ж Сам видишь, сколько жести в моей жизни, Боже! Это что, всё на постоянке, что ли? Это никогда не закончится? Я что, никогда не слезу с этого крес… та?

Мы все помним эту притчу про следы на песке, как Бог нёс ропщущего человека на руках. Но мы почти никогда не задаёмся вопросом: а куда Он его, собственно, нёс? Куда шёл этот человек? Своим путём? Или за Христом? А если за Христом, то это вообще куда? В Рай? Ок, я хочу в Рай. Да я больше всего хочу в Рай! Может, даже больше всех вас хочу в Рай! Но что это? Господи, это что? Крест? Реально мой крест, и я должен его нести, чтобы попасть в этот Рай? Вот этот вот всё? Реально? Отвергнуться себя, своих хотелок, своих мечт и желаний? Но ведь разбойник первый в Рай вошёл же! Ну. РАЗБОЙНИК жеж. Я тоже разбойник, Господи! Может, и меня… Щёлк пальцами — и в Рай?

И вот тут происходит самое страшное. То самое, отчего разбежались апостолы. То, отчего ушли и другие последователи. То, что по настоящему проверяет нашу веру в Бога.

Разбойник-то был распят…
И распят до конца.

Потому что, только «претерпевший до конца спасется» (Матф.24:13).

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

С праздником, дорогие христиане! Придя из храма, долго думал, о чём можно сказать в день памяти первоверховных апостолов. С одной стороны, можно рассказать про их жизнь и подвиг Благовестия. С другой – напомнить, что любой пост должен заканчиваться деятельной кульминацией, а следовательно, этот день является не просто праздником, но днём проповеди. Какой смысл было столько поститься? Ради дня памяти апостолов? Это было бы очень странно. В этот день нужно вспомнить, что делали апостолы, и сделать хоть что-то, чтобы хотя бы немного стать причастными к их подвигу. Возможно, впервые прочитать Евангелие со своими детьми или внуками. Или каким-то другим способом рассказать о Христе. Я в этом вижу смысл поста – в подготовке к той миссии, которую уже 2000 лет несёт в этом мире Церковь.

Мы каждый раз читаем об этом в Символе веры и почти всегда не задумываемся о том, что веруем во «Святую, Соборную и Апостольскую Церковь». Апостольской она называется не потому, что в её основании лежит проповедь апостолов. Вовсе нет. Но потому, что она была, есть и всегда будет апостольской ввиду своего призвания – свидетельствовать о Христе! Некоторые, скорее всего, скажут: «Ну, пусть священнослужители и свидетельствуют, это их дело – проповедь». Какое же это тёмное заблуждение. Ведь если бы к этому были призваны только священнослужители, то и пост этот был бы только для них. Да и разве Церковь состоит только из духовенства? Духовенство – это наименьшая часть Церкви. Бо́льшая её часть – это миряне, на которых прежде всего лежит обязанность свидетельствовать о Христе. Священник и так свидетельствует. Вот он идёт в одном подряснике – и уже немая проповедь.

Впрочем, не только об этом я хочу сказать сегодня. Я хочу ещё напомнить, что именно принесло православие в мир. Это мы сейчас живём в привычном обществе, которое по сути своей христианское. Но давайте вспомним, в какой мир пришли апостолы с Евангелием.

Ниже я хочу привести некоторые фрагменты из книги «Руководство к библейской истории Нового Завета» профессора Александра Павловича. Это лишь небольшой очерк, который показывает контраст православия и языческого мира, в котором проповедовали апостолы, которых мы сегодня вспоминаем.
_________________

«Так как древнее человечество разлагалось в самых своих основах, именно в семейном отношении, то для возрождения его необходимо было прежде всего оздоровить и возвысить семейную жизнь, и в Церкви Христовой она именно нашла для себя оздоровляющую соль. Христианство совершенно обновило семейную жизнь, предоставляя браку свободу, наполняя его новым духом, отводя женщине приличное положение, делая ее опять из рабыни мужа его помощницей.

В древности брак, как и все другие отношения, имел свой центр тяжести в государстве. Целью его было производить граждан для государства. Поэтому и всякий обязан был по отношению к государству вступать в брак, и государство, в виду ослабления брачных связей, наконец считало себя в праве наказаниями принуждать к исполнению этой обязанности. Христианство провозгласило брак свободным, и, уважая личную свободу, предоставило каждому на волю, вступит ли он в брак, или нет. Оно, напротив, не только не принуждало к браку, но и придало особенное значение безбрачной жизни, в чем именно и проявилось торжество христианства над ложным языческим воззрением на брак.

<///>

Каждое семейство должно было служить отображением Церкви, по слову Спасителя: где соберутся двое или трое во имя Мое, там Я посреди их (Мфю 18:20). Муж и жена в христианском браке не только делались одною плотию, но и важнее того – одним духом, именно духом одной веры. Вследствие этого по необходимости возвысилось и самое положение женщины в семействе. Хотя по Божественному установлению в браке муж должен быть господином, но весь характер домашности и семейной жизни определяется гораздо более женою, чем мужем. Потому-то в языческом мире и не могло быть здоровой семейной жизни, что женщина не занимала должного положения.

У греков она была рабою мужа; у римлян, хотя и уважалась больше, но все-таки по отношению к мужу была совершенно бесправною. Древность никогда не признавала за женщиною полного человеческого достоинства. Полным человеком считался только мужчина. Христианство освободило женщину от этого рабства и этого бесправия, поставив женщину в равное положение с мужчиной во всем том, что было высшего в жизни, именно в отношении к Христу и Царству Божию. Она есть также сонаследница вечной жизни. «В том совершенстве», как выражает эту мысль Климент Александрийский, «одинаково должны участвовать муж и жена».

<///>

Эмансипированные женщины суть продукт языческого духа, и во времена упадка, даже в Риме, не смотря вообще на низкое воззрение на женщину, было множество эмансипированных женщин, которые проводили ночи в кутежах с мужчинами и даже сражались в гладиаторском вооружении. Христианские женщины, напротив, достойно выступали как матери, которые воспитывали для Церкви истинно добродетельное поколение. Язычники часто смялись над тем, что в христианских общинах так много было женщин. Вследствие этого они в насмешку называли христианство религией старух и детей. Но они скоро должны были узнать, что христианство делало из этих женщин, должны были невольно признать различие между языческою и христианскою женщиной. Там страсть к нарядам, суетность, безмерное кокетство, – здесь простота и естественность; там бесстыдство и распущенность, – здесь целомудрие и скромность; там женщины, проводившие свое время в приготовлении туалетов и за самым туалетом, которым они блистали в театре и цирке, в пиршествах и на праздниках, – здесь были жены, старавшиеся угодить своему мужу, матери, жившие для своих детей; там расслабленный ноль, искусственно накрашенный и убранный, – здесь героини, которые не бледнели и при виде львов в амфитеатре, которые спокойно склоняли свои головы под меч. «Какие женщины встречаются среди христиан!» изумленно восклицал язычник Ливаний.

Евангелие впервые предоставило человеческие права и детям.

В древности дети были совершенно бесправны. Отец мог безусловно распоряжаться ими по своему произволу. Он мог принимать их и воспитывать, но мог также, если только хотел этого, выбросить и умертвить. Римский закон «Двенадцати таблиц» выразительно признавал это право за отцом. Платон и Аристотель снисходительно смотрели на то, если родители выбрасывали детей, которых они не в состоянии были воспитать, или которые, как слабые и больные, не могли быть полезными, государству. Тот, кто принимал выброшенного таким образом ребенка, мог распоряжаться им по своему произволу и даже обращать его в рабство. Отеческая власть над детьми была безгранична, простираясь даже на жизнь и смерть их. Христианство впервые научило людей смотреть на детей как на дар Божий, как на вверенный им залог, за который они были ответственны пред Богом. Оно налагало на родителей высокую задачу воспитывать своих крещеных детей как чад Божиих для Его Царства. Таинство крещения совершалось над всеми детьми, и таким образом и самые малютки делались участниками благословений и всех преимуществ христианства.

При таком взаимоотношении членов семьи всякий христиански дом был как бы храмом Божиим. В нем прилежно читалось слово Божие, ревностно и благоговейно совершались молитвы. «Если у тебя есть жена, говорится в одном древнем наставлении, то молись вместе с нею; брачный союз да не будет препятствием к молитве».

Пред каждой трапезой они не только молились, но и вкушали часть принесенного из церкви благословенного хлеба. При каждом выходе и входе, при одевании и обувании, при умывании, при возжигании света, ложась и вставая они клали на себя крестное знамение; и это не был простой мертвый обычай, но живое воспоминание о Распятом, о крещении в Его смерть и о принятых на себя во время крещения обязанностях.

<///>

Не менее благотворное влияние христианство оказало и на отношения между господами и рабами. «Явилась благодать Божия, спасительная для всех человеков» (Тит. 2:11). Перед таким благовестием не могло долго удержаться древнее рабство. Христианство заявляло, что «нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:28). «Христианская праведность делает в наших глазах равными всех, которые носят имя человека», заявляет один древний учитель Церкви. «Он сын, а сыны свободны. Так как Христос освободил нас от греха и рабства закону, то во всем водворилась свобода. Где Дух Господень, там и свобода»(2Кор. 3:17). Между тем как у язычников достоинство человека ценилось по его внешнему состоянию, это последнее для христиан не имело никакого значения, и истинное внутреннее достоинство ценилось совершенно независимо от него. Раб или господин – это есть лишь нечто случайное. Раб может быть в истине, именно внутренне, свободным, а господин может быть в истине, именно внутренне, рабом. Есть только одно истинное рабство, и именно рабство греха, и одна только истинная свобода, именно свобода во Христе. Но поэтому именно Христианская Церковь совершенно далека была от мысли тотчас же освобождать рабов. Она даже и в этом отношении признает существующий порядок и учит рабов видеть в нем Божие устроение. «Каждый оставайся в том, в чем он призван» (1Кор. 7:20), гласить основное правило апостола.

<///>

В основе такого отношения к рабам лежало то, что христиане совершенно иначе относились к труду. Он не считался у них, как у язычников, позором для свободного человека, но честью; христиане видели в нем не унизительное рабство, но Божественное установление, обязательное для всех людей. Ведь и сам Господь был тружеником, был сыном плотника, и апостолы были также тружениками: Петр – рыбаком, Павел – делателем палаток. Отцы Церкви часто говорят, что рабочие люди лучше знают Бога, чем языческие мудрецы. «Вы найдете у нас рабочих, – говорить Афинагор, – которые, если и не могут словами доказать преимущества нашего учения, доказывают его делами».

<///>

По Аристотелю гнев и месть – законные страсти; без них у людей не было бы сильных побуждений к добру. О самоотречении, о любви, которая может больше давать, чем принимать, и особенно о любви к врагам древний мир не имел никакого понятия. Себялюбие было основным началом его жизни, а отсюда древний мир не знал никакой благотворительности. От этого бездушного себялюбия могла избавить человечество только любовь, провозглашенная христианством. И эта любовь возродила его. Жизнь первобытных христиан всецело проникнута была этою братскою любовью. Ничто так не изумляло язычников, ничто не было так непонятно для них, как эта именно любовь среди христиан. «Смотрите», кричали они, «как они любят друг друга!» Между собою христиане называли себя братьями, и это братское имя было не словом только: они и в действительности жили как братья. Целование, которым они приветствовали друг друга при совершении евхаристии, не было простою формою; христианская община действительно была одним семейством, все ее члены – чадами единого Небесного Отца. Всякий служил другому, всякий молился за других. Все у них было общее.

Даже незнакомец, приходивший издалека, если только он приносил одобрительное письмо от своей общины, доказывавшее, что он христианин, был принимаем как брат, и все относились к нему как к брату. «Они любят, не зная друг друга!», изумленно говорит один язычник. Все это, конечно, представляло полнейшую противоположность языческому изречению: «человек человеку – волк».

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

В день Пятидесятницы Святой Дух сошёл на обычных людей. Апостолы не были учеными богословами или великими ораторами. Они не читали и пяти процентов из того, что мы успели прочитать. Святой Дух сошел на простых людей. Не на таких, как мы с вами, прослушавших тысячи проповедей, лекций, курсов. Возможно даже имеющих высшее богословское образование. А на простых рыбаков без всяких богословских дипломов. И эти простые рыбаки так загорелись сердцами, что вышли и начали проповедовать о Христе. Их проповедь не была какой-то идеальной и высокопарной (какие мы сегодня слышали с амвонов). Это была простая речь, просто свидетельство о Христе. Но сказанное с такой благодатью, с такой любовью к Богу, что она просто не могла остаться не замеченной. Они не умели говорить красиво — но их поняли. Не просто поняли, а услышали. Не просто услышали, а загорелись сердцами, так что крещаемых было несколько тысяч только в этот один день. Потому что за ними стоял Дух Святой. Потому что с ними был Бог.

Это вызов нашему современному «проектному» христианству. Вызов всем учёным богословам и великим церковным ораторам, которые вещают с кафедры целые трактаты богословия, зачастую просто теша своё тщеславие красивой риторикой, изящными оборотами речи и образами. Современный мир обожествил компетенции, резюме и скиллы. И мы почему-то в Церкви решили, что это именно то, что нужно иметь церковным администраторам и маститым настоятелям. Но, всего этого не имели апостолы. Это были простые люди. Проще чем огромное большинство из нас. Однако, люди их поняли, услышали и загорелись сердцами так, что тут же крестились. Тысячи крестились…

Мы сегодня готовимся к проповеди заранее, как нас учили на уроках гомилетики: трёхчастное деление, ясность, целесообразность, правильное цитирование. Только вот почему-то не то чтобы тысячи или сотни, но даже один-два человека после нашей проповеди не приходят креститься. Можно, конечно, сказать: «Ну дык, то ж апостолы были, а мы что?» Ну да, а мы что? Всего лишь имеющие благодать крещения, священства, епископства. Как будто благодать у нас разная и Дух Святой.

А может, всё дело в другом?

Давайте на секунду вспомним убиенного отца Даниила Сысоева, Царство Небесное ему. Такой же священник, как и все. С одной только разницей: он так горел православной верой, он с таким огнём любви говорил о Христе, что к нему шли не один или два, а сотни людей и крестились. Более того, шли мусульмане и крестились во Имя Троицы, отказываясь от ислама. За что отца Даниила и убили в храме.

Может, всё дело не в том, что у апостолов была особая благодать, а в том, что у них была вера и безусловная любовь к Богу? Не «проектное» христианство, а живое, горящее, то самое, которое заповедано всем без исключения. Где заповедано? Да в Символе Веры. Мы же веруем «Во едину Святую, Соборную и АПОСТОЛЬСКУЮ Церковь». Церковь Христова почему апостольской названа в Символе Веры? Потому что это её цель в мире — быть апостольской всегда и везде до второго пришествия Христа. То есть свидетельствовать о Православии, говорить о Христе. А кто это должен делать? Ответ простой: все, кто считает себя частью Церкви, — обычный православный христианин, не важно, мирянин или монах, священник или епископ.

Я думаю, что сегодня нужно сместить фокус праздника Пятидесятницы с действия Божьего (сошествие Св. Духа) на действие наше. Что каждый из нас может сделать в этот праздник по примеру того, что сделали апостолы? Я верю: если человек искренне горит верой, то Бог даст ему благодать для её свидетельства. А если мы наблюдаем в себе отсутствие такого горения, то опять же это должно стать предметом нашей молитвы.

Да, прям так и сказать – «Господи, я понимаю апостолов, которые боялись. Конечно, не так, как я боюсь и стыжусь лишний раз осенить себя крестным знамением, проходя мимо храма, или прочитать «Отче наш», покупая сосиску в тесте в «Русапе» или очередной капучино. Но я стыжусь своей веры. Мне неловко и стыдно перекрестить пищу в ресторане. Я думаю: а что обо мне скажут люди? Я о людях думаю больше, чем о Тебе. Господи, дай мне Духа Святого, дай мне благодать, зажги во мне сердце, исполни мою душу молитвой, ревностью, любовью к Тебе, чтобы отошла от меня вся эта неловкость и стыд. Чтобы я без стеснения мог свидетельствовать, что я человек верующий, что я христианин. Да, не самый лучший, скорее худший, но христианин».

Мне кажется, что сегодня тот день, когда нужно просить у Господа именно этого. Того, что получили апостолы.

Кто-то скажет: «Да я грешник последний, что я там могу сказать?» Да так и скажи: я грешник, но Бог настолько милосерден, настолько любит нас всех дураков, что мы ещё живём и дышим, хотя по справедливости, если все наши грехи за всё время собрать в одну кучу, то будет как в псалме: «Яко беззакония моя превзыдоша главу мою» (Пс. 37:5). Но Бог нас не только любит, Он и прощает, и ещё балует нас, и спасает, и участвует в повседневных наших делах.

А кто из нас не грешник? Вот сейчас явится Серафим Саровский, спроси у него: «отец, а ты грешник?» Миллион процентов даю, скажет: «Я-то? Последний из всех грешников». Николай Чудотворец, уж какой великий святой, а ведь тоже исповедовался. Апостол Павел, уже куда выше, и то говорит: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7:19). Мы как-то стали забывать, что нет такого человека, который бы жил и не согрешил. Только Богородица не имела личных грехов. А все остальные имели, включая святых. Но это не помешало им любить Господа всем сердцем, говорить о Христе и даже творить чудеса.

Вот и вопрос к каждому из нас сегодня ставит день Пятидесятницы. Апостолы, получив Святого Духа, пошли на проповедь. А что будем делать мы, придя сегодня домой из храма, по сути с таким же Святым Духом, который две тысячи лет назад сошел на апостолов?

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Мы привыкли думать, что культура — это прежде всего творчество: книги, картины, музыка, балет и т.п. В своё время «Дни русской культуры» так и выглядели — стихи, выставки, книги —  красиво и возвышенно. Но если копнуть глубже, по-настоящему культура начинается вообще не с этого. Она начинается с запретов. С того, чего нельзя.

Потому что, если нет запретов — нет культуры. Есть просто поведение, распущенность, вседозволенность. А культура — это всегда система ограничений, и это не я придумал. Серьёзные антропологи исследовали это на всех континентах. Они выяснили удивительную вещь: все народы на определённой стадии развития имеют систему «табу» — запретов, нарушение которых карается не просто людьми, а высшими силами. Это не просто правила приличия. Это священные «нельзя». Табу структурирует жизнь любого народа.

У современного человека слово «табу» вызывает улыбку: мол, пережиток, дикость. Мы же вроде цивилизованные люди, мы всё можем объяснить, всё разрешить, всё попробовать. И мир сегодня активно пытается растабуировать буквально всё. Темы, которые ещё вчера были под спудом, сегодня вытаскиваются на всеобщее обозрение. То, о чём молчали, теперь кричат из каждого утюга. Если раньше существовала иерархия — высокое и низкое, святое и профанное, — то теперь всё в одну кучу: сегодня говорим о политике, завтра детально о том, как ходим в туалет или о половых извращениях, послезавтра о самом сокровенном, и всё одним тоном, как о погоде в конце новостного блока. Снимаются заперты с тем смерти, пола, телесности. То, что веками было окутано молчанием, теперь должно быть проговорено, показано, вывернуто наизнанку и подвергнуто психологическому анализу. А иначе ты «ханжа» или «ретроград».

Но когда убирают табу — исчезает понятие святыни. Табу указывало: есть нечто выше тебя, к чему нельзя подходить вплотную. Убрали запрет — человек остался один в пустом мире, где всё можно, но ничего не свято. Культура становится антикультурой.

Недавно мне попадалась на глаза новость из Канады. Рассказывалось про нормального мужика по имени Роберт Хугланд, которого посадили в тюрьму. А все потому, что его четырнадцатилетняя дочь, наслушавшись в школе лекций о гендерной идентичности, решила, что она больше не девочка, а мальчик. Через суд потребовала, чтобы ей разрешили операцию и специальные медикаменты. Отец был в ярости — мать-то не мальчика рожала, а дочку. Тем временем сумасшедшая мать встала на сторону ребенка — пусть делает, что хочет. Суд обязал отца называть дочь сыном. За отказ исполнять требование суда Роберта посадили. И знаете, что самое интересное? Посадили по статье — семейное насилие.

Когда я читаю такие новости, у меня возникает вопрос. Являются ли эти истории фрагментом культурного пласта или нет? Я убеждён, что да. Это не частный случай – эта работа целой системы на новых запретах.

Обратите внимание: табу ведь не исчезли. Просто их перевесили на другое место. Традиционная культура строила забор вокруг того, что веками считалось неприкосновенным. А новая строит забор вокруг индивидуального выбора — даже если этот выбор сделан четырнадцатилетним подростком под влиянием школьной лекции. И этот новый запрет защищается так же яростно, как древние жрецы защищали свои святилища. Просто одна культура говорит: нельзя ломать природу человека. А другая говорит: нельзя мешать человеку ломать свою природу, если он того желает. Два пласта — и оба на табу. Вопрос — что у них на месте святыни?

До того, как в России был принят закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма и прочих извращений, в медийном пространстве шла довольно яростная дискуссия. Умные люди с серьёзными лицами приводили нам какие-то исследования, которые якобы доказывали, что гомосексуализм — это сугубо медицинское явление и что люди уже рождаются с таким отклонением. Что самое интересное: все эти работы и труды, на которые ссылалась либеральная оппозиция, были исключительно западного или европейского происхождения. То есть это были «научные» плоды именно той самой западной культуры, которая систематически взращивала эту апологию и годами подводила под неё «научную» базу. Слава Богу, закон у нас был принят, и этой откровенной грязи стало значительно меньше — и на телеэкране, и в интернете.

Однако дискуссия вышла за границы России. И вот тут случилось неожиданное. То, что даже наши СМИ (я до сих пор не могу понять почему) предпочли замолчать и не выносить в общественное поле. Майло Яннопулос — яростный апологет Трампа, политический комментатор-провокатор, человек-скандал, которого годами называли «рок-звездой» всего гомосексуального движения на Западе, — вдруг, прямо на фоне дискуссии о принятии в РФ закона запрещающего пропаганду, публично заявил: «Я больше не гомосексуалист». Это заявление было подобно ядерному взрыву. Как? Человек, который половину своей сознательной жизни посвятил пропаганде содомского греха, вдруг заявляет, что все эти «научные» труды — полная ерунда, а содомский грех — это такая же зависимость, как алкоголизм или наркомания.

В марте 2021 года в интервью изданию «LifeSite» Майло заявил не только о том, что гомосексуализм — это явление культурное, а не врождённое. Он, приняв православие, подчеркнул, что «спасение может быть достигнуто только через преданность Христу и делам Святой, Кафолической и Апостольской Церкви». То есть та самая западная система, которая десятилетиями взращивала апологию сексуальных отклонений, дала сбой изнутри. Природа человека всё равно берёт своё и ломает любые искусственные идеологические надстройки.

И тут напрашивается неутешительный вывод. Ведь все те исследования, на которые нам предлагали опираться, вся та социология и медицина, которую нам выставляли как истину в последней инстанции, — она же создавалась не в безвоздушном пространстве. Она рождалась в недрах той самой «новой культуры» и работала на её главную задачу. А задача была простая: легализовать грех. Сделать так, чтобы то, что веками считалось девиацией, стало сначала «особенностью», потом «нормой», а потом и предметом гордости. Сперва нужно доказать, что ты «таким родился». Затем объявить любую критику «фобией». А затем уже можно требовать квот, привилегий и права калечить собственных детей. Это чисто культурная работа. Наука здесь была не исследователем, а наёмным работником.

И вот тут мы подходим к очень простому, но важному наблюдению: мы до сих пор присутствуем не просто при споре мнений, а при возникновении целостной культурной системы. Со своими табу, со своей этикой, со своими «научными» обоснованиями. И эта новая культура, разумеется, даёт свои плоды — книги, фильмы, театр и так далее. То самое, о чём я говорил в самом начале. Вот тут-то и кроется главная путаница. Мы привыкли называть культурой именно эти плоды: выставки, премьеры, фестивали. Но это не культура, это лишь её продукт. Верхний слой. Пенка. А культура — это нечто совсем иное, глубинное.

Вот дерево. Плоды — это кино, живопись, книжки. Они могут быть прекрасными, а могут быть гнилыми. Но сами по себе они на ветке не вырастают. Их качество полностью зависит от того, какая у дерева корневая система и чем его поливают. Так вот, культура — это не плоды. Это корни.

Культура — это система запретов и разрешений. Это ответ на вопрос: что для нас свято, а что — мусор? Куда нельзя плевать, а куда — можно? Над чем нельзя смеяться, а над чем — можно? Кого нельзя калечить, а кого, к сожалению, сегодня уже готовы калечить под видом медицинской услуги? Культура — это не то, что висит в музее. Это то, что заставляет человека, проходя мимо храма, либо перекреститься, либо равнодушно пройти. То, как мы встречаем праздники, как парень ухаживает за девушкой, как мать пеленает ребенка. Да вообще всё! Это невидимая несущая конструкция всей народной жизни. И если эта конструкция рушится или подменяется, никакие «культурно-скрепные мероприятия» ситуацию не спасут.

Смотрите, что делает «новая этика» Запада и Европы. Это же прямая попытка сменить корневую систему. Вместо «нельзя оскорблять Бога» — «нельзя оскорблять чужой выбор». Вместо «нельзя калечить тело» — «нельзя мешать человеку калечить тело». И дерево тут же реагирует. Оно начинает выдавать соответствующие плоды: трансгендерные спектакли, фильмы с повесткой, выставки, где святыни выставляют в унизительном контексте. Это не «деградация культуры». Это абсолютно логичный плод новой корневой системы. Если в основании больше нет святыни — плоды будут соответствующие. И самое страшное — все это преподносится нашим детям, как норма.

Возникает новый вопрос — ладно, это у них там, а что должно быть нашим корнем? Какой фундамент у русской культуры? Ведь нельзя просто сказать «нет» чужой системе, которую отчасти нам навязывали, а отчасти, еще в 90е, мы сами приняли. Нужно понимать, на чём стоит твоя. Ведь у каждого народа есть свой культурный код. Не абстрактный, не интернациональный, а именно свой. То, из чего вырастает всё остальное: отношение к жизни и смерти, понятие греха и святости, семья, быт, эстетика, музыка, литература — вообще всё. Этот фундамент не придумывается заново каждые сто лет. Он либо есть, либо его нет.

Россия, к сожалению, пережила за последние десятилетия не просто проблемы, а настоящий культурный слом. В 90-е мы жадно распахнули двери и начали впитывать всё, что шло с Запада. Американские фильмы, стандарты, представления о свободе. Мы даже не заметили, как начали жить по чужому лекалу. Нас убедили, что это и есть «цивилизованность». А по факту мы потеряли связь с собственным корнем. И сегодня многие мучаются вопросом: а что вообще значит быть русским? Я как-то задал этот вопрос отцу Олегу Стеняеву. Мне очень понравился его ответ – «чтобы стать русским, нужно убить в себе американца».

Но что это значит? Это не про ненависть к другой стране. Нет. Это про то, чтобы перестать думать, мерить успех и оценивать жизнь в чужих категориях. Перестать считать, что деньги — мерило всего. Что можно купить всё. Что главное — комфорт. Что история, вера, традиция — это просто «личный выбор», нечто факультативное. Американизм — это состояние души, в котором человек вырван из почвы и считает это свободой. Так вот, убить в себе такого «американца» — значит вернуть себе право стоять на своей земле, буквально и метафорически.

На чём стоит наша земля? Ответ — православие. Его вытравливали семьдесят лет, ещё тридцать лет представляли архаичным. Но это не только наша вера, но и цивилизационная матрица: из него вышли наши представления о совести и справедливости, отношение к смерти, искусство от Рублёва до Достоевского, чем, на минутку, до сих пор восхищается весь мир. Вообще всё. Что свято, а что скверна. Где Бог, а где идол. Чему поклоняться, а от чего бежать. Эту систему не нужно изобретать — она дана. И она, в отличие от «новой этики», не пересматривается под давлением лоббистов. И многие уже понимают, что именно поэтому враги страны пытаются дискредитировать Церковь. Ведь все просто — заставь человека выкинуть «компас» и он скоро погибнет в социальном шторме, как Запад и Европа.

Так вот, если православие — это наш компас, то из этого прямо следует простая, но крайне важная вещь. Именно христианство сформировало ту культуру, которой мы до сих пор живём и дышим. Именно в рамках нашей культуры мог родиться закон запрещающий пропаганду извращений. Вдумайтесь, нигде такого нет. Только у нас. Всё, чем мы интуитивно возмущаемся когда слышим новости из соседних стран, — всё это немыслимо в стране, где ещё жив христианский культурный код. Не просто «где есть храмы», а где люди, даже невоцерковленные, продолжают мерить мир христианской системой координат, как было всегда.

Откуда вообще взялась идея, что человек — это образ Божий, а не просто набор биологических функций, который можно перекроить в операционной? Откуда взялось представление, что слабого нужно защищать, а не выбрасывать? Что ребёнок — это дар, а не «обуза» и не «право выбора»? Что многодетность – это норма? Что тело — это храм, а не конструктор, который можно пересобирать по желанию? Что брак — это союз навсегда, а не контракт на удобный срок? Список огромен. Всё это — не языческий мир придумал. Всё это — наша, православная культура.

Языческая античность была прекрасна в чём-то, но там ребёнка могли выбросить на улицу, выкинуть с горы или принести в жертву Ваалу или Астарте. Там женщина была вещью. Там стариков и больных списывали со счетов без тени смущения. Это православие принесло в мир понятие личности, понятие милости, понятие того, что есть грех, который разъедает душу, и есть покаяние, которое её восстанавливает.

И вот, когда мы сегодня видим, как в тех же европейских странах, когда-то христианских, вдруг стало возможным сажать отца в тюрьму за слово «дочь», делать из девочки «недомальчика» гормональными уколами, смеяться над Богом и снимать богохульные фильмы — мы должны понимать: это не отдельные «перегибы». Это прямое следствие того, что «компас» выброшен. Христианский фундамент выдернут, а на его место поставлена новая этика. И она плодоносит ровно тем, чему мы ужасаемся.

В обществе, где действительно жива христианская культура, такие вещи не просто запрещены законом — они в принципе не приходят в голову здравым людям. Ну не может человек, внутри которого ещё звучит хотя бы эхо Евангелия, всерьёз рассуждать — я мальчик или девочка? Не может прийти к врачу и попросить укол, чтобы умереть. Не может заказать ребёнка через суррогатную мать, как товар в интернет-магазине или выйти замуж за собаку. Не может заполнять документы, где вместо «отец» и «мать» написано «родитель один» и «родитель два». Не может судиться с родителями за то, что они не разрешают ему калечить собственное тело. Просто не может — потому что он находится в христианской культурной системе координат. Там, где она ещё жива, все эти безумные «права» не приходят в голову и вызывают раздражение.

И вот тут важно понять одну вещь. То, что у нас это раздражение ещё есть, — не заслуга нашего времени и не повод расслабиться. Это плоды нашей культуры, которую хотят уничтожить. Это противостояние не затихает ни на минуту. Враг всеми силами пытается разрушить эту связь русского человека с Церковью. И работает системно, не хаотично. Секты всевозможных мастей — от харизматов до доморощенных гуру, культы, откровенный оккультизм по телевидению. Современная пропаганда неоязычества, которая умело мимикрирует под «возвращение к корням», но на деле уводит от Евангелия к капищам. Всё это бьёт в одну точку: вырвать у человека компас, заменить его навигатор на кривую карту.

Поэтому сегодня нам особенно нужно не просто вспоминать о христианской чистоте нашего культурного кода, но всеми силами встать на его защиту. Защищать без наносного, без примесей, без подделок. Не абстрактные «скрепы», а конкретный, живой фундамент, который свято хранился в нашей стране даже в самые тёмные времена. Семья — союз мужчины и женщины. Дети — дар, а не «проект» и не товар. Имя — не кличка, которую меняют под настроение, а посвящение святому покровителю в Таинстве Крещения. Могила — не арендованная ячейка земли, а место упокоения до воскресения. Милосердие — не пиар-акция, а естественное движение души помочь ближнему. Старость — не обуза, а возраст, достойный почитания. Слово — не просто звук, за ним стоит свидетельство перед Богом. Совесть — не «комплекс», а голос Божий в человеке. Родина — не место прописки, а земля, данная предками, за которую отвечаешь головой.

Я уверен, что каждый из нас может продолжить этот список. Может потому, что мы живы — в прямом и духовном смысле. Всё это держится не на законах, а на живых людях. И пока такие люди есть — культура жива, компас не выброшен.

Не собьёмся, если будем помнить — кто мы.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»