Мы привыкли думать, что культура — это прежде всего творчество: книги, картины, музыка, балет и т.п. В своё время «Дни русской культуры» так и выглядели — стихи, выставки, книги —  красиво и возвышенно. Но если копнуть глубже, по-настоящему культура начинается вообще не с этого. Она начинается с запретов. С того, чего нельзя.

Потому что, если нет запретов — нет культуры. Есть просто поведение, распущенность, вседозволенность. А культура — это всегда система ограничений, и это не я придумал. Серьёзные антропологи исследовали это на всех континентах. Они выяснили удивительную вещь: все народы на определённой стадии развития имеют систему «табу» — запретов, нарушение которых карается не просто людьми, а высшими силами. Это не просто правила приличия. Это священные «нельзя». Табу структурирует жизнь любого народа.

У современного человека слово «табу» вызывает улыбку: мол, пережиток, дикость. Мы же вроде цивилизованные люди, мы всё можем объяснить, всё разрешить, всё попробовать. И мир сегодня активно пытается растабуировать буквально всё. Темы, которые ещё вчера были под спудом, сегодня вытаскиваются на всеобщее обозрение. То, о чём молчали, теперь кричат из каждого утюга. Если раньше существовала иерархия — высокое и низкое, святое и профанное, — то теперь всё в одну кучу: сегодня говорим о политике, завтра детально о том, как ходим в туалет или о половых извращениях, послезавтра о самом сокровенном, и всё одним тоном, как о погоде в конце новостного блока. Снимаются заперты с тем смерти, пола, телесности. То, что веками было окутано молчанием, теперь должно быть проговорено, показано, вывернуто наизнанку и подвергнуто психологическому анализу. А иначе ты «ханжа» или «ретроград».

Но когда убирают табу — исчезает понятие святыни. Табу указывало: есть нечто выше тебя, к чему нельзя подходить вплотную. Убрали запрет — человек остался один в пустом мире, где всё можно, но ничего не свято. Культура становится антикультурой.

Недавно мне попадалась на глаза новость из Канады. Рассказывалось про нормального мужика по имени Роберт Хугланд, которого посадили в тюрьму. А все потому, что его четырнадцатилетняя дочь, наслушавшись в школе лекций о гендерной идентичности, решила, что она больше не девочка, а мальчик. Через суд потребовала, чтобы ей разрешили операцию и специальные медикаменты. Отец был в ярости — мать-то не мальчика рожала, а дочку. Тем временем сумасшедшая мать встала на сторону ребенка — пусть делает, что хочет. Суд обязал отца называть дочь сыном. За отказ исполнять требование суда Роберта посадили. И знаете, что самое интересное? Посадили по статье — семейное насилие.

Когда я читаю такие новости, у меня возникает вопрос. Являются ли эти истории фрагментом культурного пласта или нет? Я убеждён, что да. Это не частный случай – эта работа целой системы на новых запретах.

Обратите внимание: табу ведь не исчезли. Просто их перевесили на другое место. Традиционная культура строила забор вокруг того, что веками считалось неприкосновенным. А новая строит забор вокруг индивидуального выбора — даже если этот выбор сделан четырнадцатилетним подростком под влиянием школьной лекции. И этот новый запрет защищается так же яростно, как древние жрецы защищали свои святилища. Просто одна культура говорит: нельзя ломать природу человека. А другая говорит: нельзя мешать человеку ломать свою природу, если он того желает. Два пласта — и оба на табу. Вопрос — что у них на месте святыни?

До того, как в России был принят закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма и прочих извращений, в медийном пространстве шла довольно яростная дискуссия. Умные люди с серьёзными лицами приводили нам какие-то исследования, которые якобы доказывали, что гомосексуализм — это сугубо медицинское явление и что люди уже рождаются с таким отклонением. Что самое интересное: все эти работы и труды, на которые ссылалась либеральная оппозиция, были исключительно западного или европейского происхождения. То есть это были «научные» плоды именно той самой западной культуры, которая систематически взращивала эту апологию и годами подводила под неё «научную» базу. Слава Богу, закон у нас был принят, и этой откровенной грязи стало значительно меньше — и на телеэкране, и в интернете.

Однако дискуссия вышла за границы России. И вот тут случилось неожиданное. То, что даже наши СМИ (я до сих пор не могу понять почему) предпочли замолчать и не выносить в общественное поле. Майло Яннопулос — яростный апологет Трампа, политический комментатор-провокатор, человек-скандал, которого годами называли «рок-звездой» всего гомосексуального движения на Западе, — вдруг, прямо на фоне дискуссии о принятии в РФ закона запрещающего пропаганду, публично заявил: «Я больше не гомосексуалист». Это заявление было подобно ядерному взрыву. Как? Человек, который половину своей сознательной жизни посвятил пропаганде содомского греха, вдруг заявляет, что все эти «научные» труды — полная ерунда, а содомский грех — это такая же зависимость, как алкоголизм или наркомания.

В марте 2021 года в интервью изданию «LifeSite» Майло заявил не только о том, что гомосексуализм — это явление культурное, а не врождённое. Он, приняв православие, подчеркнул, что «спасение может быть достигнуто только через преданность Христу и делам Святой, Кафолической и Апостольской Церкви». То есть та самая западная система, которая десятилетиями взращивала апологию сексуальных отклонений, дала сбой изнутри. Природа человека всё равно берёт своё и ломает любые искусственные идеологические надстройки.

И тут напрашивается неутешительный вывод. Ведь все те исследования, на которые нам предлагали опираться, вся та социология и медицина, которую нам выставляли как истину в последней инстанции, — она же создавалась не в безвоздушном пространстве. Она рождалась в недрах той самой «новой культуры» и работала на её главную задачу. А задача была простая: легализовать грех. Сделать так, чтобы то, что веками считалось девиацией, стало сначала «особенностью», потом «нормой», а потом и предметом гордости. Сперва нужно доказать, что ты «таким родился». Затем объявить любую критику «фобией». А затем уже можно требовать квот, привилегий и права калечить собственных детей. Это чисто культурная работа. Наука здесь была не исследователем, а наёмным работником.

И вот тут мы подходим к очень простому, но важному наблюдению: мы до сих пор присутствуем не просто при споре мнений, а при возникновении целостной культурной системы. Со своими табу, со своей этикой, со своими «научными» обоснованиями. И эта новая культура, разумеется, даёт свои плоды — книги, фильмы, театр и так далее. То самое, о чём я говорил в самом начале. Вот тут-то и кроется главная путаница. Мы привыкли называть культурой именно эти плоды: выставки, премьеры, фестивали. Но это не культура, это лишь её продукт. Верхний слой. Пенка. А культура — это нечто совсем иное, глубинное.

Вот дерево. Плоды — это кино, живопись, книжки. Они могут быть прекрасными, а могут быть гнилыми. Но сами по себе они на ветке не вырастают. Их качество полностью зависит от того, какая у дерева корневая система и чем его поливают. Так вот, культура — это не плоды. Это корни.

Культура — это система запретов и разрешений. Это ответ на вопрос: что для нас свято, а что — мусор? Куда нельзя плевать, а куда — можно? Над чем нельзя смеяться, а над чем — можно? Кого нельзя калечить, а кого, к сожалению, сегодня уже готовы калечить под видом медицинской услуги? Культура — это не то, что висит в музее. Это то, что заставляет человека, проходя мимо храма, либо перекреститься, либо равнодушно пройти. То, как мы встречаем праздники, как парень ухаживает за девушкой, как мать пеленает ребенка. Да вообще всё! Это невидимая несущая конструкция всей народной жизни. И если эта конструкция рушится или подменяется, никакие «культурно-скрепные мероприятия» ситуацию не спасут.

Смотрите, что делает «новая этика» Запада и Европы. Это же прямая попытка сменить корневую систему. Вместо «нельзя оскорблять Бога» — «нельзя оскорблять чужой выбор». Вместо «нельзя калечить тело» — «нельзя мешать человеку калечить тело». И дерево тут же реагирует. Оно начинает выдавать соответствующие плоды: трансгендерные спектакли, фильмы с повесткой, выставки, где святыни выставляют в унизительном контексте. Это не «деградация культуры». Это абсолютно логичный плод новой корневой системы. Если в основании больше нет святыни — плоды будут соответствующие. И самое страшное — все это преподносится нашим детям, как норма.

Возникает новый вопрос — ладно, это у них там, а что должно быть нашим корнем? Какой фундамент у русской культуры? Ведь нельзя просто сказать «нет» чужой системе, которую отчасти нам навязывали, а отчасти, еще в 90е, мы сами приняли. Нужно понимать, на чём стоит твоя. Ведь у каждого народа есть свой культурный код. Не абстрактный, не интернациональный, а именно свой. То, из чего вырастает всё остальное: отношение к жизни и смерти, понятие греха и святости, семья, быт, эстетика, музыка, литература — вообще всё. Этот фундамент не придумывается заново каждые сто лет. Он либо есть, либо его нет.

Россия, к сожалению, пережила за последние десятилетия не просто проблемы, а настоящий культурный слом. В 90-е мы жадно распахнули двери и начали впитывать всё, что шло с Запада. Американские фильмы, стандарты, представления о свободе. Мы даже не заметили, как начали жить по чужому лекалу. Нас убедили, что это и есть «цивилизованность». А по факту мы потеряли связь с собственным корнем. И сегодня многие мучаются вопросом: а что вообще значит быть русским? Я как-то задал этот вопрос отцу Олегу Стеняеву. Мне очень понравился его ответ – «чтобы стать русским, нужно убить в себе американца».

Но что это значит? Это не про ненависть к другой стране. Нет. Это про то, чтобы перестать думать, мерить успех и оценивать жизнь в чужих категориях. Перестать считать, что деньги — мерило всего. Что можно купить всё. Что главное — комфорт. Что история, вера, традиция — это просто «личный выбор», нечто факультативное. Американизм — это состояние души, в котором человек вырван из почвы и считает это свободой. Так вот, убить в себе такого «американца» — значит вернуть себе право стоять на своей земле, буквально и метафорически.

На чём стоит наша земля? Ответ — православие. Его вытравливали семьдесят лет, ещё тридцать лет представляли архаичным. Но это не только наша вера, но и цивилизационная матрица: из него вышли наши представления о совести и справедливости, отношение к смерти, искусство от Рублёва до Достоевского, чем, на минутку, до сих пор восхищается весь мир. Вообще всё. Что свято, а что скверна. Где Бог, а где идол. Чему поклоняться, а от чего бежать. Эту систему не нужно изобретать — она дана. И она, в отличие от «новой этики», не пересматривается под давлением лоббистов. И многие уже понимают, что именно поэтому враги страны пытаются дискредитировать Церковь. Ведь все просто — заставь человека выкинуть «компас» и он скоро погибнет в социальном шторме, как Запад и Европа.

Так вот, если православие — это наш компас, то из этого прямо следует простая, но крайне важная вещь. Именно христианство сформировало ту культуру, которой мы до сих пор живём и дышим. Именно в рамках нашей культуры мог родиться закон запрещающий пропаганду извращений. Вдумайтесь, нигде такого нет. Только у нас. Всё, чем мы интуитивно возмущаемся когда слышим новости из соседних стран, — всё это немыслимо в стране, где ещё жив христианский культурный код. Не просто «где есть храмы», а где люди, даже невоцерковленные, продолжают мерить мир христианской системой координат, как было всегда.

Откуда вообще взялась идея, что человек — это образ Божий, а не просто набор биологических функций, который можно перекроить в операционной? Откуда взялось представление, что слабого нужно защищать, а не выбрасывать? Что ребёнок — это дар, а не «обуза» и не «право выбора»? Что многодетность – это норма? Что тело — это храм, а не конструктор, который можно пересобирать по желанию? Что брак — это союз навсегда, а не контракт на удобный срок? Список огромен. Всё это — не языческий мир придумал. Всё это — наша, православная культура.

Языческая античность была прекрасна в чём-то, но там ребёнка могли выбросить на улицу, выкинуть с горы или принести в жертву Ваалу или Астарте. Там женщина была вещью. Там стариков и больных списывали со счетов без тени смущения. Это православие принесло в мир понятие личности, понятие милости, понятие того, что есть грех, который разъедает душу, и есть покаяние, которое её восстанавливает.

И вот, когда мы сегодня видим, как в тех же европейских странах, когда-то христианских, вдруг стало возможным сажать отца в тюрьму за слово «дочь», делать из девочки «недомальчика» гормональными уколами, смеяться над Богом и снимать богохульные фильмы — мы должны понимать: это не отдельные «перегибы». Это прямое следствие того, что «компас» выброшен. Христианский фундамент выдернут, а на его место поставлена новая этика. И она плодоносит ровно тем, чему мы ужасаемся.

В обществе, где действительно жива христианская культура, такие вещи не просто запрещены законом — они в принципе не приходят в голову здравым людям. Ну не может человек, внутри которого ещё звучит хотя бы эхо Евангелия, всерьёз рассуждать — я мальчик или девочка? Не может прийти к врачу и попросить укол, чтобы умереть. Не может заказать ребёнка через суррогатную мать, как товар в интернет-магазине или выйти замуж за собаку. Не может заполнять документы, где вместо «отец» и «мать» написано «родитель один» и «родитель два». Не может судиться с родителями за то, что они не разрешают ему калечить собственное тело. Просто не может — потому что он находится в христианской культурной системе координат. Там, где она ещё жива, все эти безумные «права» не приходят в голову и вызывают раздражение.

И вот тут важно понять одну вещь. То, что у нас это раздражение ещё есть, — не заслуга нашего времени и не повод расслабиться. Это плоды нашей культуры, которую хотят уничтожить. Это противостояние не затихает ни на минуту. Враг всеми силами пытается разрушить эту связь русского человека с Церковью. И работает системно, не хаотично. Секты всевозможных мастей — от харизматов до доморощенных гуру, культы, откровенный оккультизм по телевидению. Современная пропаганда неоязычества, которая умело мимикрирует под «возвращение к корням», но на деле уводит от Евангелия к капищам. Всё это бьёт в одну точку: вырвать у человека компас, заменить его навигатор на кривую карту.

Поэтому сегодня нам особенно нужно не просто вспоминать о христианской чистоте нашего культурного кода, но всеми силами встать на его защиту. Защищать без наносного, без примесей, без подделок. Не абстрактные «скрепы», а конкретный, живой фундамент, который свято хранился в нашей стране даже в самые тёмные времена. Семья — союз мужчины и женщины. Дети — дар, а не «проект» и не товар. Имя — не кличка, которую меняют под настроение, а посвящение святому покровителю в Таинстве Крещения. Могила — не арендованная ячейка земли, а место упокоения до воскресения. Милосердие — не пиар-акция, а естественное движение души помочь ближнему. Старость — не обуза, а возраст, достойный почитания. Слово — не просто звук, за ним стоит свидетельство перед Богом. Совесть — не «комплекс», а голос Божий в человеке. Родина — не место прописки, а земля, данная предками, за которую отвечаешь головой.

Я уверен, что каждый из нас может продолжить этот список. Может потому, что мы живы — в прямом и духовном смысле. Всё это держится не на законах, а на живых людях. И пока такие люди есть — культура жива, компас не выброшен.

Не собьёмся, если будем помнить — кто мы.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Христос Воскресе! Христос Воскресе! Христос Воскресе!

Знаете, что чувствует человек в пасхальную ночь? Когда храм уже не храм, а кусочек неба, опустившийся на землю, и воздух дрожит от бесчисленных огоньков свечей? В груди становится тесно — не от духоты, а от полноты. Это радость подступает к горлу, и слёзы сами наворачиваются на глаза. Кажется, ещё миг — и сердце не выдержит, разорвётся от счастья. Но даже эта сладость — только намёк, только тонкий аромат той Пасхи, которая ждёт нас за чертой.

Здесь, в нашем мире, пасхальная радость — как гостья: придёт, обнимет, погреет и уходит. Потому что следом за светлым Праздником опять наступают будни, и в них, как старая боль, возвращаются скорби, искушения, мелкие и крупные падения. Это, как солнце, когда оно ещё высоко, а в душе уже сумерки. Так устроена земля: ничто вечное не удержишь в ладонях — просачивается сквозь пальцы.

Но есть иной мир. Там Пасха не кончается. Представьте: свет, которому нет заката. Он не меркнет, не становится слабее, не прячется за тучи. И этот свет — не только снаружи, он и внутри. Лица праведников сияют там, как лик Христа на Фаворе. И сами они -лёгкие, прозрачные, будто сотканные из этого сияния. Они возносятся ввысь, и это восхождение не требует усилий — оно естественно, как дыхание. Горний Иерусалим открывается перед ними, и город этот не из камня -он из живого света.

А что за звуки там? Пение. Но не такое, как в земных хорах, где иной раз берут не ту ноту. Там лад совершенный. Голоса сливаются в единый поток, и этот поток несёт душу, как река несёт лодку, только без страха утонуть — с радостью плыть. Каждый поёт свою партию, но все вместе звучат как один удивительный инструмент, который Бог настроил ещё до создания мира. И впервые спасённые видят воочию то, «что уготовал Бог любящим Его» (1Кор 2:9) — то, что не вмещается ни в какие слова.

Знаете, что самое удивительное? Когда человек здесь, на земле, хоть краешком души ощутит, что он не сирота, а дитя Божие, что у него есть Небесный Отец, что мы не безразличны Ему и Святому Духу и конечно же Сыну Божьему, Который ради нас пришел на землю, благовествовал, пострадал, взошел на Крест, умер и Воскрес — тогда смерть перестаёт быть страшной. Она становится просто дверью, за которой ждёт родной дом. Вместо ледяного ужаса в груди поселяется тепло. Это тепло — надежда. Не гадательная, не зыбкая, а протянутая каждому, твёрдая рука Спасителя. Рука того, Кто приготовил нам место в Своём Царстве.

А если Благодать Божия коснётся сердца всерьёз, если распалит его — тогда человек становится способным на невозможное. Он смотрит на обидчика и не чувствует зла. Он смотрит на врага и видит в нём такого же несчастного, такого же любимого Богом. Хочется обнять всех — и братьев с сестрами, и друзей, и тех, кто причинил боль, и даже эту старую берёзу за окном, и бездомного кота, и весь мир. Душа становится огромной, как Небо. И тогда открывается тайна: почему Господь терпит грешников, почему медлит с наказанием, почему снова и снова даёт нам шанс. Потому что Его любовь — это океан без берегов. Мы огорчаем Его, а Он всё равно ждёт, всё равно прощает, все равно любит, несмотря ни на что.

Помолимся же, дорогие, чтобы и нам Господь даровал милость войти в этот нерукотворный град, в это незаходимое сияние. Чтобы не только на языке, но и в жизни, и в самом дыхании нашем была слава Тому, Кто принёс Себя в Жертву и Воскрес.

Христос Воскресе! Христос Воскресе! Христос Воскресе!

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Сегодня мы вспоминаем спасительные и страшные страдания Христа, которые Он добровольно претерпел за нас.

Попробуйте представить этот день. Запах пыли. Тяжёлое небо. И звук — глухой, страшный звук молота, вбивающего гвозди в живое дерево и живую плоть. Крики распинаемых заглушаются гулом толпы зрителей.

Оплевания, избиения, пощечины, поношения, насмешки, багряница, трость, губка, уксус, гвозди, Крест, копье, и после всего этого смерть, -все это имело место в пятницу.

В этот день мы особенно должны понимать и чувствовать, что принесенная Жертва свершилась не просто за весь, как бы отстраненный от нас мир, но за каждого из нас. Мы становимся зрителями того, как Христос приносит Себя в Жертву за тебя, за меня, за каждого лично. Это Жертва, этот подарок Жизни от Творца, адресован каждому из нас.

Попробуйте прикоснуться сердцем к этому событию. Чтобы этот день стал не просто еще одним Великим Пятком в нашей церковной жизни.

Расскажу, что вижу я, когда прикасаюсь к событиям этого дня. Что-то великое и страшное, что находится далеко за рамками человеческого языка, способного описать то, что произошло. Ведь, страдая на Кресте, Богочеловек не переставал быть Богом. Как Человек Он истекал кровью, задыхался, терпел боль, но Своим Божеством — как мы скоро будем петь — Он был на Престоле с Отцом и Святым Духом. И если соединить эти два образа — распятого Тела и нераздельным с Отцом и Святым Духом Божества, — открывается удивительная картина, которая пронзает сердце.

Страдая Телом, Спаситель оставался Богом, а значит, неизменно пребывал вне времени. Он, взойдя на Крест, через толщу веков видел, как изменяется будущий мир. Он заглянул в глаза каждому человеку. Он не был один на Кресте: Он видел миллиарды обращённых к Нему сердец, Он видел Свою Церковь. И среди этих сердец, среди этих глаз было и моё, и твоё сердце, были и мои, и твои глаза. Глаза, смотрящие на Спасителя. И Спаситель, смотрящий на каждого из нас. Вне времени. Он смотрит в наши глаза, смотрит в наши сердца и сейчас.

Какая страшная и в то же время потрясающая картина. И как жаль, как бесконечно жаль, если человек в этой жизни не встретится взглядом со своим Спасителем, если он не узнает этих любящих и плачущих о нём глаз. Не услышит этого огромного любящего Сердца Христа, которое вмещает всех…

Даже если у вас не было возможности быть на богослужении утром, постарайтесь найти время, чтобы зайти в храм. Подойдите ко кресту, на который взошёл Спаситель ради всех людей — и ради вас тоже. Приложитесь. А потом просто поднимите глаза.

И замрите.

Потому что этот взгляд… Он смотрит на вас. На меня, на тебя, на всех нас. Сейчас. Сквозь время. Сквозь нашу усталость, нашу суету. Сквозь всё, что мы натворили. Он смотрит — и ждёт.

Что мы ответим Ему?

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Знаете, в чём главная беда нашего восприятия праздников? Мы смотрим на них как на картины под стеклом. Вот Рождество, вот Богоявление, вот Сретение, вот Благовещение. Архангел. Пресвятая Богородица. «Се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему» (Лук.1:38). Красиво. Душеполезно. Величественно. Но между нами и этим событием — стекло. Оно невидимое, но очень прочное. Мы остаёмся по одну сторону, а чудо Благовещения — по другую. Мы киваем: да, было. Слава Богу! Пресвятая Богородица спаси нас! И идём дальше.

А что, если убрать это стекло? Что, если позволить себе почувствовать: это не просто история из далёкого Назарета, случившаяся 2000 лет назад. Это про меня. Про тебя. Про каждого из нас.

Внутри каждого христианина живёт странное, почти невыразимое чувство: я живу не просто так. Я для чего-то. И дело не только в том, что Бог всех призывает к спасению. Это как воздух в мире — он для всех, но каждый дышит по-своему. Писание учит, что Бог «всем человеком хощет спастися и в разум истины приити» (1Тим.2:4). Да. Но спасаться — это не значит стать одинаковыми. У Бога для каждого свой чертёж. Своя задумка. Своя линия на карте жизни.

Посмотрите, кто стоит рядом с вами в храме. Посмотрите на священника в алтаре. Как он туда попал? Не по распределению же. Он когда-то, может быть еще подростком, перешагнул порог храма — и что-то щёлкнуло. Или уже взрослым вдруг услышал внутри сердца особый призыв. Ответил на него согласием и пошел путем священства. А вот женщина, которая печёт просфоры. А вон тот тихий незаметный старик каждое воскресенье стоит возле подсвечника и следит за его чистотой. Кто-то из них принял сан. Кто-то просто остался мирянином, но построил больницу или поднял чужих детей, следуя зову в сердце. Кто-то в миру, на заводе или в школе, каждый день делает выбор. Большой или маленький. Но делает по зову в сердце.

Спросите любого. Не священника даже, а любого, кто всерьёз пришёл в Церковь. «Как ты оказался здесь?» И вам начнут рассказывать истории. Иногда странные, иногда почти мистические, а иногда до смешного простые. Как рассказывал мой покойный старец Силуан (Сухаревский): зашёл от любопытства в храм и всё… почувствовал такое счастье, какое никогда не переживал. И решил – точно буду христианином. И его земной путь закончился великой схимой. Потому что в ту минуту к нему пришло слово. Не архангел. Нет. А тонкий, почти невесомый толчок в сердце: «Тебе сюда».

Это и есть личное благовещение каждому человеку. Не о рождении Спасителя, как у Богоматери. Нет, конечно же. А о том, что именно тебе, мне, каждому из нас, нужно идти таким-то путем. Дорогой, которую Бог определил для каждого из нас. Вопрос только – способны ли мы услышать этот Голос, который пробивается к нам сквозь шум мира?

Впрочем, просто услышать мало. Знаете, в чём главная драма? Можно услышать и не согласиться. Можно почувствовать этот зов и сказать: «Э-э-э нет, Господи, слишком страшно. Не по мне. Слишком невыгодно. Слишком не так, как я планировал». Потому что зов Божий почти всегда ломает наши планы. Он редко совпадает с тем, что мы сами себе намечтали и нафантазировали. Мы хотим быть богатыми, а Он зовёт туда, где богатство невозможно. Мы хотим славы, а Он зовёт в безвестность. Мы хотим спокойной старости, где ты нянчишь внуков, а Он — «иди и проповедуй».

И вот здесь, как мне кажется, — ядро праздника. Богородица сказала: «Да будет Мне по слову Твоему». Она не знала, как это всё обернётся. Она знала только одно: Бог сказал — значит, надо. И Она шагнула. В неизвестность. В будущее, где Её Сына распнут у Неё на глазах. Она еще не знала, но уже согласилась. Она полностью доверяла Господу. Потому что любила Его.

И сегодня, когда мы вспоминаем Благовещение Богородицы, важно не просто поклониться Царице Небесной и прославить Ее. Это, конечно же сделает каждый из нас. А спросить себя: а что Бог говорит лично мне? И готов ли я ответить так же, как Она? Не на словах, а там, где страшно… Там, где нужно будет не только услышать, но и послушаться.

Не просто сказать: «Пресвятая Богородице, спаси нас» — хотя это святые слова. А впервые, может быть, в жизни обратиться к Ней не с житейскими проблемами: «дай здоровья, дай денег, утихомирь мужа», — а с проблемами духовного слуха. Сказать Ей: «Пресвятая Богородица, помоги мне услышать то, что Бог от меня хочет. Помоги мне не пропустить. Помоги мне исполнить».

Потому что у каждого из нас — своё благовещение. Кому-то Бог говорит: «Сейчас же помирись, пока не поздно». Кому-то: «Роди». Кому-то: «Перестань врать и признайся». Кому-то: «Смени профессию». Его голос касается всего — и быта, и высокого призвания. И тишины на кухне, и грохота метро.

Вот смотрите. Спросите любого епископа: «Как ты стал владыкой?» Никто же не скажет: «По семейной традиции». Нет. Он расскажет историю. Часто странную, почти невероятную. Как в юности зашёл в храм. Может даже на спор. Как прочитал книгу. Как услышал во сне голос. Как на исповеди батюшка сказал фразу, которая перевернула всё. Спросите диакона, священника, монаха — у каждого своя тропинка. Кто-то пришёл подростком, с горящими глазами. Кто-то младенцем в пелёнках принесли. А кто-то уже седым, с прожитой жизнью, с болью и цинизмом, и вдруг – щелчок и все поменялось. И все эти истории, если сложить их в одну картину, получатся Евангелием в лицах. Потому что за каждой из них стоит одно и то же: человек услышал призыв. Услышал свое личное Благовещение. И сказал в сердце — так же, как Мария, — пусть будет по слову Твоему.

Но Церковь — это не только епископы и священники. Церковь — это все мы, собранные вокруг Чаши Христовой. Врач, который лечит со страхом Божиим. Учитель, который ходит перед Господом. Мать, которая все силы прилагает, чтобы ребенок вырос настоящим христианином. Меценат, который строит храм не ради имени на табличке. Просто прихожанин, который каждый воскресный день идёт на Литургию через весь город, а потом едет в детский дом или просто где-то еще волотерить. У каждого из них было своё благовещение. Тихий момент, когда Бог сказал: «Ты здесь не случайно. У Меня к тебе дело». И человек согласился.

Значит, и у тебя, и у меня — оно тоже есть. Вопрос только в том: не пропустили ли мы его? Не заглушили ли шумом?

В мире, где шум стал фоном жизни. Где тишина пугает до дрожи, а одиночество воспринимается как катастрофа. Где каждый день на нас сыплются чужие голоса, тонны информации, в этом хаосе услышать тихий голос Бога — настоящее искусство. Можно назвать его священным слушанием. Не уши натренировать, а сердце успокоить. Научиться останавливаться в этой суете и прислушиваться.

И вот – личная весть услышана. Что дальше? А дальше — самое страшное и самое прекрасное. Дальше нужно ответить.

Мария ответила: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему». Эти слова — не о рабстве, как думают протестанты. О доверии. Абсолютном, детском и мужественном одновременно. Она не знала, как это будет. Она знала только одно: Бог сказал — значит, возможно. Значит нужно.

Нам всем этого так не хватает. Этого непреклонного «да». Мы всё время торгуемся. Всё время просим гарантий. Мы говорим Богу: «Я согласен, но… Дай мне сначала здоровье, дай уверенность, убери этих людей с моего пути». А Он ждёт одного — простого и невозможного: «Да». Без «но». Без оговорок. Потому что доверие начинается там, где кончаются гарантии.

Вот чему еще учит нас Благовещение сегодня. Не только истории двухтысячелетней давности. А тому, что в тишине твоей собственной комнаты, в шуме твоего собственного города, в суете твоего собственного дня — к тебе приходит Голос Божий. С вестью, которая только для тебя. Не пропустить бы. Не испугаться бы и ответить – «да».

Пресвятая Богородица, помогай нам.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Бывает такое состояние: вроде бы всё нормально, а дышать тяжело. Не потому, что воздух спёртый, а потому, что внутри что-то давит. Как будто в груди поселился комок, который растёт, растёт и никуда не девается. Сначала ты его не замечаешь -привыкаешь, как привыкают к запаху в комнате, где долго не проветривали. А потом он начинает мешать. Спать мешает. С людьми разговаривать мешает. И ты вроде бы понимаешь, что надо бы открыть форточку, но почему-то не открываешь.

Великий пост закончился. Началась страстная Седмица. Осталось совсем немного до заветной ночи, когда мы хором воскликнем Христос Воскресе! Это чувствуется по воздуху — он стал другим, прозрачнее, что ли. Или по себе: внутри что-то потихоньку разжимается, как кулак, который сорок дней был сжат. И сейчас, на этой границе, я вспоминаю, с чего он начинался. С Прощёного Воскресенья. С того самого дня, когда мы просим друг у друга прощения и сами обещаем простить. Это не просто традиция. Это, если вдуматься, единственный способ не задохнуться.

В Евангелии мы слышим молитву, которую называют образцом всех молитв. «Отче наш». Её знает всякий, даже тот, кто редко заходит в храм. Но вот что интересно: из всех моральных заповедей, из всех вещей, касающихся общественной жизни, из всей духовной практики -молитвы, аскезы, милостыни — там упоминаются только две вещи. Хлеб насущный и прощение долгов. «Остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим». Хлеб — это не просто еда, святые отцы объясняли: главным образом это Причастие, потому что Христос сказал: «Я хлеб живый, сшедший с небес» (Иоан.6:51). А долги — это обиды.

Но, даже если посмотреть в бытовом смысле, то с хлебом все понятно. Без еды человек не живёт. А прощение? Неужели оно настолько же важно? Оказывается, да. Только механика здесь обратная. Голод убивает медленно, а обида — быстро. Но не тело, а душу. И происходит это незаметно.

Церковь знает об этой механике. Поэтому любой пост — начиная от среды и пятницы и заканчивая длительными постами — нужно начинать с прощения. Об этом говорит традиция Прощёного воскресенья. Это не просто обычай, это образец. Даже тот пост, который мы держим перед Причастием. Там тоже требуется всех простить. Прощение стоит и перед Причастием, и перед исповедью, и перед постом, и даже перед самой краткой молитвой — «Господи, помилуй». Потому что сказано: «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого» (Мк 11:25). То есть прощение — это то, без чего христианская жизнь в принципе невозможна.

Я много думал о том, как лучше всего прощать. И мне кажется, лучше всего это делать так, как перед смертью. Когда мы будем умирать, тогда, очевидно, я думаю… я надеюсь, смертный страх заставит нас просить прощения у всех. У родных, у дальних, у близких, у живых, у мёртвых, у неба, у земли, у ангелов, у людей. Мы скажем: простите меня все. Потому что страшно. Смерть — это вообще страшно.

Вчера общался с бойцом. Был накат. Серьезный накат со стороны противника. Он один выжил. Серьезное ранение. Читал Иисусову молитву. Понимал, что уже все. И первое, что пришло в голову — куча обид. На отца, сестру, близких и дальних. «Я прощаю. Господи, помилуй меня» — единственное, что он помнил перед тем, как накрыла темнота. Его спасли. Вчера звонил с госпиталя.

Это я к тому, что пока нам ничего не угрожает, мы склонны вести подсчёты. Кто больше кого обидел, кто меньше. Кто кому больше должен, кто кому меньше. Кто первый начал, а кто второй продолжил. Кто первый голос повысил, кто второй. И так далее, и так далее, далее, далее. Мы сидим и калькулируем: ну чего я буду у него просить прощения, если он, например, младше меня? Или почему я у него первый должен попросить, если он меня пять раз обидел, а я его только два? И так далее, и так далее. Такие подсчёты мы ведём всегда. Они привычные, они как дыхание — мы их даже не замечаем.

Я надеюсь, что хотя бы приближающаяся смерть сотрёт всю эту шелуху с нас. И человек скажет: простите меня. Простите меня все. Чтобы Бог меня простил. Вот с таким настроением — когда уже не до подсчётов — нужно не только вступать в пост, не только продолжать его, но вообще жить. Я так думаю. Не калькулируя, не ведя бухгалтерию. Сбрасывать с себя всё это как ненужный груз.

К сожалению, многие из нас имеют очень слабую память. Спросишь у человека: вот ты сидишь в интернете каждый день. Что интересного ты прочитал неделю назад? И человек будет долго вспоминать. Или: о чём была проповедь два воскресенья назад на Литургии? И всё — человек подвис. Не помнит. А смысл стоять и слушать тогда? Или смотреть и слушать сотни проповедей по интернету или офлайн, если не можем вспомнить о чем говорилось?

Однако… некоторые чрезвычайно памятливы на какое-то обидное слово, которое было сказано им, может быть, лет пять назад. Проповедь человек не помнит, а вот обидное слово, сказанное годы назад.. – помнит. Я знаю семейные ссоры, которые превращаются в праздник 9 мая: где никто не забыт и ничто не забыто. Удивительно, правда? Мы помним обиды дословно, с интонацией, с погодой того дня — через пять, через десять лет. Но не вспомним, о чём читали неделю назад или о чём говорилось в проповеди в прошедшее воскресенье.

«А вот ты помнишь…», — говорит жена мужу, или муж жене, или брат брату, — «помнишь, как ты, вот мы возвращались оттуда, и ты мне сказала…» А прошло уже лет восемь. Есть такое в людях. Я не скажу, что во всех, но в ком-то есть. В ком нет — тот счастливый человек. А в ком есть — тот, я бы сказал, змей. И, конечно, несчастный человек, потому что у него сердце злое и имеет великолепную память на всё, что было в жизни нехорошего. Хорошего он, может быть, не помнит совсем. И, скорее всего, не помнит, потому что если ты помнишь обиды, то другому просто не остаётся места…

Потому что когда человек обижается? Когда он считает, что он много доброго сделал, а в ответ не получил адекватного добра. Он говорит: ну как ты можешь, я же тебе столько всего сделал, а ты не платишь мне той же монетой. И вот тебе и обида. И вот тебе и злопамятство, вот тебе и пересуды, вот тебе и шёпот за спиной. Если ты не забудешь свои добрые дела, ты будешь неизбежно обижаться. Ты будешь считать, что тебе не додали, не домерили, не возблагодарили. Это, наверное, одна из главных причин наших обид.

Слово Божие говорит: надо полюбить ближнего, как себя самого. А что это значит? На самом деле всё просто. Себе-то мы многое прощаем. Себя оправдываем. Почему не делать то же самое в отношении ближнего? О себе мы думаем: ну ладно, ну так получилось, ну ладно, надо дальше жить. А о ближнем думаем иначе. Раз ты себе прощаешь много всякого каждый день — ну ладно, что уж теперь, вешаться из-за этого? — почему ближнего тогда ты вешаешь? Почему душишь человека, образно говоря? Почему не прощаешь ему так же легко эти ошибки, как прощаешь их себе? Полюби его, как себя. Себе прощаешь тысячи вещей. Ну потом исправишься. Ну пусть и он потом исправится. Дай ему такую же возможность. Не требуй от него сегодня святости, которой у него пока нет. Иначе, какой смысл в твоем восклицании на Пасху – «ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!», если ты не хочешь исполнить то, что он оставил нам в молитве Отче Наш?

Много всяких нюансов, потому что вроде бы просто это всё: ну прости — и всё. Но нет. Не просто. И не случайно мы весь пост говорили: «Господи, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего». Почему это так важно?

Был такой случай со старцем Гавриилом (Ургебадзе). Прозорливый старец, великий старец нашего времени, святой. Я как-то был у его мощей. Невероятная благодать… Так вот, однажды с ним был такой случай. Как-то один новоначальный монах спросил у него в начале Великого поста: «Батюшка, а как поститься?» Старец помолчал, а потом начал ему рассказывать все гадости, которые монах сделал от своей юности. Да так подробно, с деталями. Да такие грехи постыдные, блудные, тайные… Естественно люди вокруг собрались. Ну, как же, старец же слово говорит. Все слушают стоят. А отец Гавриил говорил и говорил. Молодой монах уже был готов под землю провалиться. Так ему стыдно стало. Когда старец закончил, монах стоял весь в слезах. От стыда. Говорит ему преподобный Гавриил: «Ну вот теперь и покушай». Монах отвечает: «Ох, батюшка, да что-то совсем не хочется» и заплакал. Отец Гавриил обнял его и говорит: «Вот это брат и есть пост».

Но, увы, мы слишком многое себе простили. Не в смысле милости, а в смысле равнодушия к себе. Слишком много себя оправдали и пожалели. Такого устроения, как у того монаха, сейчас днём с огнём не сыщешь. Но хотя бы будем прощать другим, как себе прощаем, раз не имеем такого зрения своих грехов и такого покаяния. Иначе, какая нам Пасха?

Человеку нужно прощать. Обязательно нужно прощать. И вот эта смерть, о которой я сказал, — как перед смертью прощать, — она много раз заставляет нас ещё при жизни думать правильно.

Вот мы, когда к Причастию идём, складываем руки крестообразно на груди. Почему? Некоторые учат, что это образ креста, который мы несём. Но это не совсем так. Это образ смерти. Именно так у нас будут сложены руки, когда мы будем лежать в гробу. Вот так крестообразно. Ничего в руках не сжавши, ничего не неся. Показывая миру, что мы ничего не уносим с собой. Что одели нас ближние в последнюю одежду, как маленького ребёнка, без нашего усилия. Вот так положат ручки наши на груди, и будем так лежать. Будем.

А идём мы к Причастию так в знак памяти — памяти о том, что мы умираем для мира, чтобы ожить во Христе. И многие из нас так пойдут на Пасху, чтобы причаститься. Пойдем. Как мёртвые на суде, восставшие из гробов. Как мертвецы, желающие ожить, желающие принять пищу бессмертия. Так вот. Точно так же нужно прощать. Если вдруг сегодня надо будет душу отдавать — сегодня ночью, тромб оторвется какой-нибудь и все. Или что прилетит и взорвётся.. Нужно спешить. Под страхом смерти. Нужно прощать, не подсчитывая: кто больше обидел, кто меньше, кто два раза сказал нехорошие слова, кто один в ответ. Это всё нужно забыть и всем всё простить. Иначе бестолку все наши посты. Бестолку и молитвы, хоть ты тысячу Иисусовых молитв в день прочитываешь, сотни поклонов бьёшь, миллион свечек ставишь, бомжам деньги раздаёшь и причащаешься каждый день. Всё бестолку, если нет прощения. Потому что прощение Христос ставит выше всего этого (Оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой (Матф.5:24)).

Поспешим же простить всем и вся. Пасха впереди. Если мы христиане, если мы действительно христиане, а не просто люди, носящие крестик на груди, то давайте простим. Ради Иисуса. Я искренне верю, что даже тот, кто весь пост валял дурака и не постился не одного дня – простит хотя бы сегодня, того Господь благословит и подарит пасхальную радость.

Мы все немощные люди. И я первый из всех. Но вот на душе непреклонно лежит эта мысль – если простим и забудем все обиды, которые нам нанесли, то в этот же миг, в эту же секунду Христос простит и нам. А что еще нужно, для того, чтобы встретить Пасху?

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»

Вы когда-нибудь замечали, как устроен наш ум? Ему обязательно нужно знать, как всё устроено. Особенно если это что-то необычное. Если происходит что-то, что не укладывается в привычную картину мира, наш внутренний голос начинает сверлить: «А как? А что там на самом деле? А если разобрать по полочкам, кирпичикам и атомам?».

Мы можем смотреть на закат — и вместо того чтобы просто замереть и наслаждаться, можем начать вспоминать, под каким углом падают лучи, что это, как говорят фотографы — «Golden Time». Рассуждать почему небо красное, сколько километров до горизонта. И это тоже нормально. Ум — это один из наших инструментов познания. Но иногда этот инструмент становится ловушкой. Особенно когда мы касаемся того, что не измеряется линейкой и не укладывается в формулы.

Сегодня я хочу поговорить об одном событии. Оно описано во всех четырёх Евангелиях. О нём рассуждали великие богословы,  учителя Церкви. Но при этом — странное дело — оно оставляет нас с вопросом, который звучит очень по-человечески, очень просто, очень… навязчиво.

Как это было?

Я имею в виду чудо, когда Иисус Христос накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами. Вы наверняка знаете эту историю. Но слышать — не значит услышать. Мы часто проходим мимо неё, как мимо витрины: «А, знаю, было дело». И идём дальше. Но если остановиться… Если замедлиться… В этой истории есть что-то такое, что не даёт покоя.

Потому что мы привыкли к чудесам, которые легко представить. Вот воскресший Лазарь выходит из пещеры, обмотанный погребальными пеленами. Это легко визуализируется в фантазии. Вот Христос идёт по воде — и мы мысленно видим эту фигуру на фоне бушующего озера. Вот слепой прозревает — и мы почти чувствуем, как свет входит в глаза, которые никогда его не видели. А здесь… здесь всё иначе. Здесь нет зрелища. Нет даже зацепки, чтобы понять – как это было? Есть только хлеб, который не кончается. И вопрос: как?

Как из ничего появляется что-то? Как пять лепёшек и две рыбки превращаются в горы еды? Что происходило в тот момент в руках апостолов? И почему евангелисты и святые отцы, которым была открыта масса божественных тайн — не оставили нам никакого технического описания? Почему они словно прячут от нас детали?

Может быть, потому, что этот вопрос — не главный? Может быть, задавая его, мы рискуем пройти мимо самого важного? Как человек, который пришёл в ресторан не поесть, а потребовать у повара рецепт. Вкуса он не узнает, ничего он не вкусит, но будет уверен, что разобрался.

Я предлагаю сегодня не искать механизм. Я предлагаю войти в этот палестинский вечер. В ту самую пустынную землю, где солнце садится, где собрались тысячи людей, у которых нет еды, и где ученики держат в руках жалкие пять хлебов. Войти и… просто побыть там. Не анализировать. Смотреть. Слушать. И, может быть, в этой тишине нам откроется то, что важнее любого технического объяснения.

Потому что чудо — оно ведь не для того, чтобы его объяснить. Оно для того, чтобы его пережить.

Итак…

Вечер. Пустынная земля ещё хранит тепло уходящего дня, но воздух уже становится прохладным. Тысячи людей сидят прямо на траве — мужчины, женщины, дети. Кто‑то держит на руках уснувшего малыша, кто‑то перешёптывается с соседом, кто‑то просто смотрит в сторону Иисуса, который говорит уже давно, а слова всё льются и льются, как вода из глубокого источника.

Но в какой‑то момент апостолы начинают беспокоиться. Они смотрят на солнце, которое уже коснулось горизонта, и подходят к Учителю. Их голоса звучат тихо, но в них слышна тревога: «Место здесь пустынное и время уже позднее; отпусти народ, чтобы они пошли в селения и купили себе пищи» (Мф. 14:15).

Кажется, что это разумно. Это логично. Это по‑человечески правильно. У нас ничего нет. У нас — пустые руки. У нас — только пять ячменных хлебов и две рыбы. И это не просто мало… это смешно. Это оскорбительно мало для пяти тысяч мужчин, не считая женщин и детей. И тогда Христос говорит слова, которые могли бы показаться безумием: «Не нужно им идти, вы дайте им есть» (Мф. 14:16).

Вы … дайте. Не они пусть идут. Не селения к ним. Или, как у нас сегодня любят говорить — государство вам поможет. Нет. Вы. Те, у кого самих ничего нет.

Апостолы, наверное, переглянулись. Может быть, кто‑то из них усмехнулся про себя. Может быть, Пётр, который всегда говорил первым, просто развёл руками: «У нас здесь только пять хлебов и две рыбы» (Мф. 14:17). И в этом «только» — вся наша человеческая правда. Мы всегда смотрим на то, чего у нас нет. Мы считаем ресурсы, умножаем нужды, делим их на свои возможности и всегда получаем отрицательный остаток.

Но Христос не начинает спорить. Он не объясняет экономику чуда. Он просто говорит: «Принесите их Мне сюда» (Мф. 14:18).

И вот здесь, в этой точке, происходит то, что позже святые отцы назовут «ступенью человеческого бессилия». Святитель Кирилл Александрийский обращает внимание на то, что Христос специально даёт ученикам возможность усомниться, чтобы они сами, пройдя через осознание своей немощи, пришли к вере и беспрекословному доверию Богу. Он повелевает возлечь народу до того, как хлебы появятся в руках. Люди ложатся на траву (раньше ели лежа), приготовившись к трапезе, а в руках у апостолов всё ещё только пять хлебов. И это момент, когда можно запаниковать. Можно сказать: «Господи, Ты что, шутишь? Мы ещё не раздали, а они уже возлегли и приготовились к трапезе». Но они не говорят. Они держат в руках то, что есть, и ждут.

И тогда Он берёт эти пять хлебов и две рыбы. Возводит очи на небо. Благословляет. Преломляет. И даёт ученикам. А ученики раздают народу.

Четыре евангелиста используют одну и ту же последовательность глаголов: взял, благословил, преломил, дал. Это не случайность. Это та самая литургическая формула, которую Христос повторит на Тайной Вечере, когда установит Таинство Евхаристии. И в этом месте все святые отцы — Златоуст, Августин, Кирилл и многие другие — словно сговариваются: они уводят наш взгляд от вопроса «как это было технически?» и направляют его в другую сторону.

Потому что вопрос «как?» — это ловушка. Это та самая ловушка, в которую попадают фарисеи, когда после этого чуда приходят к Иисусу и требуют знамения с неба (Мк. 8:11-12). Они только что видели, как хлебы умножаются, их глаза, нужно полагать, видели, как это происходило, они наелись досыта, но им этого мало. Им нужен эффект, зрелище, чтобы небо покрылось облаками, чтобы хлеб посыпался из воздуха, как манна в пустыне. И тогда Евангелие говорит: Иисус, «глубоко вздохнув», отказал им.

Святитель Игнатий Брянчанинов называет этот вздох «глубоким плачем Божиим». Потому что люди ищут не Бога, не спасения, не исцеления души — они ищут зрелища. Они хотят овладеть чудом, поставить его под свой контроль, разобрать на детали. И если человек именно так смотрит на это событие — если его ум цепляется за механизм, за технику, за вопрос «как именно вырастал хлеб?», — то это не просто любопытство. Это духовный диагноз. Такой же глубокий и глупый, как попытка понять, как это хлеб и вино, вдруг становятся Телом и Кровью Спасителя, не меняя своего внешнего вида.

Я убеждён… что здесь апостолы и толкующее это место Отцы. А точнее сказать -действующий через них Святой Дух — сознательно утаили детали чуда. Рассудите сами. Зная нашу любопытную природу, сложно ведь представить, что к воскресшему Лазарю не приставали толпы с вопросами. Как там было? Что ты видел в загробной жизни? А как там? Или что толпы не приставали с вопросами к слепорождённому. А что ты чувствовал, когда Христос тебя исцелял? Или не докучали апостолам вопросом. А как это было с хлебами? Ну вот как? Они что, чудесно появлялись в корзине? Хлеб вырастал из места, где был оторван кусок? А рыба… рыба как? Заново появлялась прямо в воздухе? Как это было?

И что-то мне подсказывает, что апостолы отвечали, как это было. Ну, по крайней мере, что видели глаза пяти тысяч человек. А не сам механизм чуда, который скрыт для человеческого понимания. И всё же вопрос остаётся. Почему апостолы скрыли внешние детали чуда во всех четырёх Евангелиях? Почему святые отцы Златоуст, Кирилл Александрийский, Августин и прочие — никогда не пытаются нарисовать нам техническую картину?

Думаю, что ответ тут может быть только один. Потому что фокус внимания должен находиться не на механизме чуда. Не на раскрытии тайн, как оно устроено.

Даже в апокрифическом Евангелии от Фомы, которое Церковь отвергла, была попытка натуралистически объяснить это чудо. Будто хлебные колосья вырастали на глазах. Церковь отвергла такие детали. Потому что они низводят чудо до уровня магии или скрытого природного закона.

А православная традиция говорит: чудо — это не нарушенный закон природы. Это действие Творца этих законов. Который превыше всякого закона.

Итак, мы видим, что Святой Дух через евангелистов и через отцов толкователей, сознательно уводит читателя от вопроса «как это было технически». А что же Господь хочет нам показать, если не это? На что Он хочет, чтобы мы обратили свое внимание? Если задаться таким вопросом и сложить все святоотеческие толкования, как некий паззл, то увидим удивительную вещь: они не складываются в единый «механизм», но они складываются в единое направление. В то, куда Бог хочет, чтобы мы смотрели, читая Евангелие.

Святые отцы не просто дают нам свои мнения. Через них говорит Святой Дух. И Он, как искусный врач, перетягивает наше внимание, как жгут, останавливая кровотечение суетного любопытства. И направляет его в другое русло. В русло смысла. И когда мы всматриваемся в эти смыслы — не как в разрозненные мнения, а как в то, что открывает нам Сам Бог через Своих угодников, — перед нами разворачивается удивительная картина. Семь глубоких пластов. Семь вещей, которые Господь хочет, чтобы мы увидели в этом чуде.

ПЕРВЫЙ — Это прообраз Евхаристии. Взял, благословил, преломил, дал. Те же самые слова, те же самые действия. Христос как бы говорит: то, что Я сейчас делаю с хлебом, Я сделаю с Собой. Я буду преломлён за вас. И вы будете насыщаться Мной до тех пор, пока стоит мир.

ВТОРОЙ — Символика чисел и предметов. Пять хлебов — это Пятикнижие Моисея. Народ в пять тысяч человек — это люди, находившиеся под Законом. Ячменные хлебы… знаете, ячмень на Востоке считался пищей бедняков, кормом для скота. Но святые отцы видят здесь смысл: ячмень покрыт жёсткой шелухой, под которой скрыто ядро. Так и Ветхий Завет — Христос сокрыт под покровом ветхозаветных обрядов и пророчеств. А когда Христос преломляет в чуде хлеб, то есть явно показывает Свое Божественное достоинство, то сокрытое становится явным. Две рыбы — это два священных чина Ветхого Завета: царь и священник, которые были помазаны. Во Христе эти два служения соединяются в одном Лице. Двенадцать коробов остатков — это двенадцать апостолов, которым поручено хранить и передать миру ту полноту смысла, которую ветхозаветный народ не смог вместить.

ТРЕТИЙ — Чудо дает нам урок о том, что «малое» в руках Бога становится великим. Господь специально спрашивает учеников, что у них есть, и берёт именно то, что они приносят. Он не создаёт из ничего, хотя мог бы. Этим Он учит нас: не сомневайся уделять ближнему из того малого, что у тебя есть. Потому что и малое Господь может умножить. Как сказано в Притчах: «Дающий нищему не обеднеет» (Притч. 28:27). Апостолы хотели отпустить народ, потому что считали свои ресурсы ничтожными. Но Христос говорит: «Вы дайте им есть». Он не нуждается в наших ресурсах, но Он ждёт, чтобы мы принесли их Ему для благословения. Даже если их ничтожно мало.

ЧЕТВЁРТЫЙ — Урок доверия. Христос повелел возлечь народу до того, как хлеб появился. Люди заняли места, приготовились к трапезе, когда в руках у раздающих была только пустота. Это страшно для апостолов. Это как выйти на сцену без слов, открыть бизнес без денег, начать говорить о Боге, чувствуя себя полным профаном. Но именно так рождается вера: когда ты делаешь шаг, а почва под ногами только начинает твердеть. Ведь, именно апостолы усаживали людей, как им повелел Христос (Иоан.6:10). Значит к апостолам будут и вопросы – где пища, которую вы нам обещали? Для чего вы нас тут рассаживали? И вот тут-то и проявляется урок веры, почему Христос вначале повелел всех рассадить и только потом благословил еду, а не наоборот.

ПЯТЫЙ — Откровение Божественного достоинства Христа. Иудеи, вспоминая манну, говорили: «Моисей дал нам хлеб с неба». А Христос отвечает: «Не Моисей дал вам хлеб с неба, но Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес» (Ин. 6:32). Манна была прообразом, но она давалась на один день и была лишь тенью. Христос же есть истинный Хлеб, насыщающий на вечность и в вечности. Чудо умножения хлебов показывает, что Тот, Кто сейчас кормит народ в пустыне, — больше Моисея.

ШЕСТОЙ — Урок остатков пищи. Двенадцать коробов объедков, которые собрали после трапезы. Это образ тех глубин Писания и Откровения, которые народ не смог вместить. Они собраны апостолами, чтобы те, в свою очередь, учили других. Это указание на то, что в Церкви есть знание, которое открывается не всем сразу, но хранится и передаётся теми, кто «сидит ближе» ко Христу (например, Иоанну было открыто больше других апостолов). И здесь же — бытовой, житейский урок для миссионеров и для духовенства. Если тебя рукоположили и отправили на «задворки империи» какой-либо епархии, в глухой приход, в бедное место, — не унывай. Дай людям духовную пищу, накорми проповедью, приготовь людей и дай им вкусить Тело и Кровь Господню — и у тебя останется твой «короб». Никто не отменял заповедь о том, что священник должен питаться от алтаря (1Кор.9:13). И любой трудящийся на ниве Господней достоин пропитания (Мф.10:10). И всё, что осталось в двенадцати коробах апостолов, — явное тому доказательство.

А сколько мы знаем случаев, когда и миряне, и простые монахи, даже не будучи священниками, занимаясь проповедью в самых отдалённых частях мира, не были забыты Богом. Возьмём старца Паисия Святогорца. Он был простым монахом на отдалённом афонском уединении, не имел священного сана. Но он имел такое горячее слово к людям, такую веру и любовь, что если бы он не дал обета нестяжательства, он бы имел от тех, кого питал этим словом, просто всё. И даже больше. И сегодня так же: тот, кто не ленится проповедовать, кто не боится искать новые формы свидетельства — тот же интернет, который ещё лет двадцать назад отталкивал многих верующих, — всегда будет иметь свой «короб» и свою награду от Бога. А иногда и такую, которая будет выливаться за края, позволяя радовать людей далеко за границами твоего прихода, через добрые дела, которые требуют финансирования.

СЕДЬМОЙ — Православное отношение к пище. Это чудо лишь прообраз Евхаристии, а не сама Евхаристия. Поэтому нужно уловить детали, которые оно дает в отношении бытовых вещей, а конкретно к пище. Перед умножением хлебов Христос «возвёл очи на небо». Конечно же, Он мог и без этого сотворить чудо. Но этот момент был специально оставлен апостолами в евангелиях потому, что все что делал Христос, абсолютно все — это урок каждому человеку. Возведение очей к небу учит нас молиться перед вкушением пищи. Не обязательно во весь голос читать «Отче наш» в ресторане или в кафе, задирая голову к потолку, можно тихо, можно про себя. В некоторых случаях и вовсе можно глазами перекрестить пищу. Но то, что это нужно, — факт. Этому учит Христос. Без молитвы человек уподобляется животным, которые едят, не думая о Творце.

И ещё: Господь велел собрать оставшиеся куски, «чтобы ничего не пропало» (Ин.6:12). Это прямое указание: пища — дар Божий, и выбрасывать её грешно. Сегодняшнему человеку стоит задуматься о том, что покупать следует ровно столько, сколько действительно съедается, и не допускать, чтобы продукты портились. Сколько испорченной еды мы выбрасываем из холодильника, только потому, что не успели ее доесть. Если остаётся что‑то недоеденное — найди этому достойное применение. А не выкидывай в мусорку.

Вообще, еда не должна становиться самоцелью. Конечно, христианину следует избегать объедения, разумно заботиться о теле, соблюдать посты, выбирать полезную пищу и с благодарением вкушать то, что даёт Бог.

Ну и последнее, о чём я бы хотел сказать. Это, конечно, косвенно относится к самому чуду, но имеет прямое отношение к вкушению еды. Стол, за которым едят, в древних традициях христианских народов почитался как малый престол. Существовали даже такие старые традиции, когда после еды его целовали. Даже пословица такая была: «Коли хлеб на стол, то и стол — престол; а коли хлеба ни куска, то стол — доска».

Не просто так в православной традиции церковно-славянская приставка «пре» (превосходящая форма) перекочевала к простому бытовому предмету. Ведь есть святая, а есть ПРЕсвятая (Троица, Богоматерь), есть подобный, а есть ПРЕподобный, то есть достигший святости через уподобление Богу. Есть благой (добрый), есть ПРЕблагой Бог, есть чистый человек, а есть ПРЕчистая Богоматерь, есть мудрый человек, а есть ПРЕмудрая София (София — Премудрость Божия), есть что‑то вечное, а есть ПРЕвечная Троица. Ну и так далее. Так же и со столом. Есть стол, а есть ПРЕстол. Так как в древней традиции усматривалась такая чёткая параллель, то и к бытовому столу было особое отношение. Отсюда и отношение к трапезе, как к священнодействию. Попрание этого обычая (например, когда ноги кладут на стол или едят не все вместе) всегда было проявлением неблагодарности и духовной грубости.

Сейчас уже мало кто помнит, но, например, наши бабушки и дедушки, до того, как американский дух проник в Россию, считали ноги, положенные на стол, верхом какой‑то дерзости. А если бы они поспрашивали уже своих прабабушек и прадедушек, почему так считается, то услышали бы именно такой ответ.

Мы живём в мире, где наш культурный код утерян. Мы едим, смотрим в экраны, ругаемся за ужином, не замечая тех, кто рядом. Мы покупаем больше, чем можем съесть, и выбрасываем. Мы редко возводим очи к Небу перед едой. И поэтому мы перестаём замечать главное чудо: то, что хлеб вообще есть. То, что он не кончается (сейчас даже нищие не берут кусок хлеба, как милостыню). То, что мы живы.

…Вернёмся на минуту в тот Евангельский вечер. Солнце село, но люди не расходятся. Они сидят на траве, и в руках у них хлеб. Простой, ячменный хлеб. И они едят. Медленно. С удивлением. Потому что этот хлеб — не просто еда. Это знак того, что Тот, Кто сидит рядом, знает их голод. Знает их усталость. Знает их сомнения. И Он не говорит им длинных речей о том, как надо жить. Он просто кормит их.

И когда всё съедено, когда апостолы собирают двенадцать коробов остатков — полных, тяжёлых коробов, — наступает тишина. Такая тишина, в которой слышно, как дышит земля. Тишина, в которой можно услышать собственное сердце.

А потом люди встают, отряхивают траву с одежд, берут детей за руки и расходятся в ночь. Не все, конечно, но многие из них уходят уже другими. Потому что они пережили нечто, что нельзя объяснить механизмом. Они пережили встречу.

…Вот и мы с вами. Мы тоже часто стоим перед своей пустотой. Смотрим на свои «пять хлебов» — на маленькую зарплату, на остатки сил, на крохи времени, на едва теплящуюся надежду. И нам кажется, что этого недостаточно, чтобы накормить тех, кто рядом, чтобы изменить что‑то в своей жизни, чтобы выдержать ещё один день. Но, может быть, секрет в том, чтобы не разбегаться, не искать «пищи» в «селениях», не ждать, что кто‑то придёт и решит всё за нас. А остановиться. Посмотреть на то, что есть. И… принести это Ему?

Не для того, чтобы Он превратил это в финансовый фейерверк. Нет. А для того, чтобы Он взял это в Свои руки, благословил и начал преломлять, чтобы у нас было ровно столько, сколько нам нужно.

И тогда, возможно, мы обнаружим, что хлеб не кончается. Что сил становится больше по мере того, как мы их отдаём другим. Что время, потраченное на другого, не уходит в пустоту, а возвращается полнотой. Что из наших «остатков» — из того, что мы считали ненужным, — складываются двенадцать коробов благодати.

А обычный кухонный стол, за которым мы едим, может вполне стать в каком-то смысле малым престолом. Если мы помолимся. Если благоговейно отнесемся к этому. Как апостолы, которые, когда садились за трапезу, всегда оставляли пустое место для Христа. А вдруг Он зайдет? Вдруг явится? Что нам мешает почувствовать, что после молитвы и благословения пищи, Христос пребывает за обычной бытовой трапезой с нами? Если мы соберём остатки. Если не будем класть ноги на стол в буквальном и переносном смысле, то есть не будем попирать святое. Если вспомним, что еда — это не просто топливо, а дар, за который стоит сказать «спасибо».

Может тогда в нашей жизни начнёт происходить то же самое, что произошло в пустыне тем вечером? Мы перестанем быть голодными. Не потому, что у нас появились запасы. А потому, что мы научились получать хлеб из рук Того, Кто никогда не даст нам камня вместо хлеба (Матф.7:9).

И это, наверное, и есть главное чудо. Не в том, как хлеб умножается. А в том, что Тот, Кто его умножает, всё ещё рядом. И всё ещё говорит: «Принесите Мне то, что у тебя есть». Даже если это всего лишь пять хлебов и две рыбы.

Даже если это всего лишь твое уставшее сердце и пустые руки.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»