ОДИНОЧЕСТВО В ЦЕРКВИ

В 1972 году на советские экраны вышел фильм «Солярис». История об учёных на орбитальной станции, изучающих таинственную планету. Однако, погружаясь в неторопливые диалоги, зритель начинает понимать: кино не про освоение космоса. Станция превращается в мистическую исповедальню, где планета вытаскивает из глубин души — боль, вину, тоску, неразделённую любовь. И ключом к этой кино-притче становится фраза, которую произносит учёный Снаут: «Нам не нужно других миров. Нам нужно «зеркало»… Человеку нужен человек».

Образ зеркала — центральная метафора. Речь не о стекле, в котором поправляют причёску. Речь о другом человеке. Мы подсознательно ищем в другом отзвука, отражения. Чтобы наши мысли, наш немой крик, загнанная боль нашли резонанс в ком-то другом. Без «отражения», без живого «я тебя слышу и вижу», боль повисает в вакууме одиночества и раздавливает.

Апостол учил: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6:2). В оригинале, то что мы читаем как «бремена» стоит слово варос (βάρος) — тяжесть, груз. То, что давит. Апостол призывает разделить эту тяжесть. Не всегда решением (есть ситуации, которые не разрешить, например смерть близкого), но хотя бы вниманием, теплотой, присутствием. Взглядом, который говорит: «Я вижу твои трудности, твою боль. Давай хоть немного, но понесем ее вместе». По сути, Павел перефразировал пр. Исаию: «Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис. 40:1). Ведь утешение — это и есть акт принятия чужой боли в свое сердце, чтобы человеку стало легче дышать под своим «βάρος».

«Человеку нужен человек» — диагноз нашего общества, где каждый чувствует одиночество в толпе. Мы все формально «на связи», в переписках, голосовых. Но, при этом остаемся один на один со своими страхами, болью, отчаянием, вопросами. Мир испокон веков жил по принципу «ради себя», ради выгоды, ради своей «хаты с краю». Здесь всегда было мало тех, кто готов стать «зеркалом», выслушать, включиться и разделить бремя.

Но, глубинное желание быть понятым и услышанным всегда ищет выхода. Ищет человека, живого взгляда, душу, которая не отстранится, не испугается, не загрустит от чужой боли, а примет её в себя, как принимает океан воду реки. И тогда вопрос из философского становится жгуче личным, почти криком: где? Где сегодня найти это? Не формальный диалог, не терапию по часам, а встречу, где тебя не «обрабатывают» психологическими технологиями, а видят, слышат и любят? Я не про слабость. Я сейчас про чувство «своих», которое нужно каждому человеку. Где найти того, кто способен заглянуть в твою глубину, как Солярис. Не для муки и обличения, а для исцеления души?

Казалось бы, таким местом призвана быть Церковь. Не зря же апостол называет нас членами одного Тела, где страдает один — страдают все (1Кор. 12:26). В идеале, здесь и должно рождаться то самое «зеркало» всеобщей причастности. Но именно здесь мы и сталкиваемся с горьким парадоксом. Нередко, человек, переступив порог прихода, чувствует то же самое, пронзительное одиночество. Видит красоту богослужения, слышит догматически правильные проповеди, участвует в Таинствах… и при этом не находит того самого живого и полного любви взгляда.

Конечно, можно сказать: «Главное — что тебя Бог любит. Он понимает, Он помогает, Он исцеляет душу». И это — святая правда. Однако, заповедь «носить бремена друг друга» дана не Богу, а людям. Или можно, снять ответственность красивым лозунгом: «Не ищи любви и участия — сам начни их оказывать». Совет верный. Но у него есть и обратная сторона — вереница выгоревших и разочаровавшихся людей, которые отдавали себя, но так и не встретили ответного христианского участия в критический момент. И это факт. Мы все о нем знаем.

Да, Господь помогает, заботится, поддерживает. Но, руками людей. При желании и готовности людей стать орудием, живым проводником любви. Если же мы, называясь братьями и сёстрами, остаёмся безучастны друг к другу, то все эти высокие слова — «брат», «сестра», «отец» — … превращаются в мёртвую формальность. Я даже рискну сказать — в пошлость.

И этот парадокс — когда форма соблюдена, а живого, не от мира сего участия нет — вовсе не изобретение нашего времени. Он уходит корнями глубоко в историю, обнажая хроническую болезнь, которую мы изо дня в день пытаемся оправдать и тщательно лакировать её фасад.

В качестве примера возьмем исторический феномен массового паломничества в Оптину Пустынь. Вдумайтесь. У человека в его селе или в городе есть храм, приход, священник. Но он срывается с места и идёт в Оптину. Пешком. За триста, пятьсот вёрст. Что его заставляет идти? Тоска. Тоска по живому слову, по взгляду, в котором есть понимание и сострадание. По ощущению, что твоя боль кому-то небезразлична, что твоя запутанная жизнь кого-то волнует.

Нам кажется, будто поток людей, стекавшийся к старцам, искал разрешения сложных богословских задач, стремился постичь вершины Иисусовой молитвы. Но это иллюзия. Людей, горящих именно таким интересом, всегда было мало, что в прошлом, что сейчас. Основная толпа двигалась импульсом куда более простым и страшным в своей неутолённости. Она шла за любовью. За живым, участливым теплом, которого не хватало в родном приходе. За тем, чего недополучили дома, в своей приходской жизни, которая часто сводилась к формализму.

И в этом раскрывается вся глубина и весь драматизм феномена старчества. С одной стороны — это явление великое, святое, достойное почитания. Но с другой — оно безжалостно высвечивает хроническую болезнь церковного организма. С каких слов начинается тропарь преподобному Амвросию? Он начинается не с восхваления премудрости или молитвенных подвигов. Он начинается с крика жажды, со всенародного стона: — «Яко к целебному источнику притекаем к тебе, Амвросие, отче наш…». К источнику… Но почему же этот источник оказался таким далёким? Почему в своей родной, приходской среде человек не мог найти этой живительной влаги? Почему нужно было пешком и на перекладных добираться в Оптину из Москвы, Петербурга, Воронежа или вообще из Новосибирска? Неужели в родной епархии не было духовенства, которое могло бы решить вопросы — как найти мужа и можно ли просфорки голубям давать? Вопросы к старцам, в общей массе, были-то простыми.

Несколько историй из жизни оптинских старцев, которые показывают весь драматизм.

Однажды к старцу Амвросию пришла крестьянка с бедой: дохнут гуси. Для нас, оторванных от земли, это — ерунда. Для неё — это катастрофа, боль, вопрос выживания. Старец не отсылает её с общими словами: молись, постись и подпишись на мой канал. Он садится и подробно, по-хозяйски расспрашивает: чем кормишь, как поишь, какая подстилка в сарае? Со стороны картина выглядит комично: великий прозорливец, молитвенник – погружается в тонкости птицеводства! Но он-то понимал, что для этой женщины её «гуси» — это и есть тот самый новозаветный «варос», бремя гнущее плечи. Носить бремена друг друга, в этом случае, означало разделить её боль, стать для неё живым Христом, который погружается в гусиный вопрос…

И вновь хочется спросить: а разве у этой крестьянки не было прихода? Священника, братьев и сестёр, которые могли бы помочь советом? Что заставило её проделать долгий путь в Оптину? Ответ ужасающе прост: было. Было всё. Красивое богослужение, умные проповеди, величественные крестные ходы… Но не было самого главного — внимания и любви. Не было того, кто бы захотел вникнуть в её «дурацкие» гусиные проблемы.

Это подтверждает и другая, не менее показательная история. К преподобному Льву Оптинскому, предшественнику Амвросия, тоже шли толпы простого народа. Однажды его навестил благочинный из Белёва, маститый протоиерей Иоанн Глаголев. Увидев старца, окружённого толпой крестьянок, он брезгливо спросил: «И охота тебе с этими бабами возиться?» Ответ старца: «Ты прав. Мне, монаху, это вообще не нужно. Но если бы ты ими занимался у себя на приходе, они бы сюда не шли».

Вот он, диагноз. Люди шли не потому, что в Оптине творились чудеса от Иисусовой молитвы. Нет. Они массово шли в Оптину от церковного равнодушия. Искали не ответы на богословские вопросы, а любовь, милость, сострадание. Искали то, о чем говорилось с амвонов, но в реальности не было. Не сверхъестественное, а самое обыкновенное человеческое участие, которого не хватало в своей, казалось бы, правильно устроенной церковной жизни. И этот исторический диагноз, увы, остаётся актуальным и по сей день.

Люди по-прежнему ищут того, кто их выслушает. Не абстрактно, а как Амвросий — с готовностью погрузиться в «гусиные» проблемы, потому что для человека это боль, живая, настоящая, здесь и сейчас. И почему-то до сих пор в своем большинстве, те кто выслушает, пожалеет, согреет, даст надежду — оказываются монахи.

А разве это — дело монаха? Разве монах, ушедший от мира, чтобы «спасать свою душу», должен сутками выслушивать исповедь тех же женщин? Идеал монашества — уединение, безмолвие, молитва. Но вот парадокс: величайшие русские старцы, к которым шла вся Россия, были именно монахами. Они ушли от мира, но мир пришёл к ним. И они его приняли. Почему? Потому что вокруг больше некому было принять. Они стали духовниками страны поневоле, взвалив на свои плечи тяготу, которую должны были нести тысячи других — священники на приходах, архиереи на кафедрах.

Вот передо мной пример: мой друг, иеромонах Прокопий (Пащенко), насельник Соловецкого монастыря. Преодолевает полторы тысячи километров, чтобы провести в Москве беседу. Формально он говорит о серьёзных вещах: психология, зависимости, выгорание, аскеза. Но львиная доля вопросов, с которыми к нему потом подходят, пишут, звонят, лежит ровно в той же плоскости, что и те самые «гуси» у старца Амвросия. Житейские, бытовые, семейные, личные тупики. И снова тот же вопрос: почему человек не решает это у себя дома? Почему не идёт в свой храм к настоятелю?

Ответ не в том, что настоятель не достаточно опытен, чтобы решить вопрос с «гусями». Корень запроса — не в проблеме, а в жажде отогреться у живого огня любви и участия. Если бы людям была нужна только инструкция, они дошли бы до Патриарха, нашли бы умную книгу, посмотрели лекцию онлайн. Но нет. Им нужно именно это — чтобы их выслушал тот, в чьих глазах видится Тот о ком говорит Евангелие. Кто не посмотрит свысока на их «мелкие» беды. Факт остаётся фактом: люди по-прежнему ищут не структуру, а сердце.

Может причина в том, что мы в последнее время увлеклись чем-то другим? Психологией, выстраиванием границ, погружением в проектную деятельность, где человек становится «бенефициаром» или «ЦА». Я не дерзну судить нашу мать — Церковь. Мой внутренний Дроздов просто наблюдает за происходящим в родных церковных джунглях и констатирует: потребность в простом, отеческом, неформальном участии остаётся колоссальной и неудовлетворённой. И там, где находится тот, кто готов его оказать, — туда, как 100 и 200 лет назад, стекаются люди.

Когда вокруг ночь формализма и деловой спешки, огонёк живого участия становится виден за сотни километров. И на этот огонёк летят все. И «комарики», и «бабочки», и «мотыльки» — все мы с нашей запутанной жизнью. Проблема в том, что если бы эти «огоньки» горели на каждом приходе (я про всех нас сейчас, не только про духовенство), то уже не вспоминалась бы фраза: «человеку нужен человек».

Проблема-то не в монахах, которые, как некоторые дерзают критиковать, «занялись не своим делом». Проблема в том, что это самое «дело» — христианское внимание к человеку, к его боли, оказалось брошенным, никому не нужным, оставшимся за красивой занавеской социальных проектов и отчётности. Церковная жизнь по инерции мира сего выстраивается в жёсткую вертикаль, где главными кирпичами церковного здания, становятся не живые люди, а отчёты, построенные храмы, проведённые мероприятия, выигранные гранты.

И видя это, невольно задаёшься вопросом. А не наступаем ли мы на те же грабли, на которые наступили наши предки перед 1917 годом? Что такого было внутри Церкви и общества, что Творцу истории, пришлось попустить развал Империи и гонения на Церковь? Гонения, которые устраивали, заметьте, крещёные люди. Тогда все были крещены… Этот вопрос стоит задавать себе ежедневно. Не для того, чтобы найти виноватых, а чтобы не повторить роковую ошибку — ошибку подмены живого человека мёртвым делом.

Недавно разговаривали с другом. Настоятель, строит храм. Сначала — это подвиг, мечта. А потом, как он сам признался: «Я как начал строить, так и перестал молиться. В голове — только бетон, кирпич, смета, подрядчики, краны, где найти деньги. Заснёшь — и во сне бетономешалка крутится. Какая тут молитва?» И ведь можно всю жизнь так строить или переворачивать бумаги в епархиальном управлении: отчёты, справки, доклады, проекты НКО, АНО, фонды… Когда ты целый день перебираешь бумажки, какие тебе люди? Ты их просто не видишь. Ты видишь цифры, фамилии, суммы. Люди превращаются в статистику.

Или взять архиерея. Каким должен быть епископ по замыслу Церкви? Это — прежде всего молитвенник, проповедник, отец для своей паствы, совершитель Таинств и только потом администратор. Читаешь жизнеописание владыки Антония Сурожского или житие свт. Иоанна (Максимовича): он постоянно в больницах, приютах, среди сирот и бедняков. Можем ли мы себе представить сегодня такого архиерея? Я не могу. Сегодня архиерей — это, увы, часто высокий церковный чиновник с бесконечным потоком бумаг и протоколов. Кто из вас видел, чтобы правящий архиерей просто пришёл в больницу, сел у кровати больного и поговорил с ним, просто по-человечески? Не в рамках официального визита с фотографом, а просто так? Это стало невозможным. Его график расписан по минутам, и большая часть этих минут — совещания, приёмы, подписание документов.

Получилась чудовищная подмена. Мы строим, пишем, отчитываемся, управляем. А человек с его «гусиной» бедой остаётся за бортом. Ему некуда пойти. Некуда деться. Точнее есть куда — психологи, секты, культы. Там выслушают и поймут. Это серьезный вопрос, ведь 90% сектантов — это крещенные, наши братья и сестры. Как получилось, что они оказались в секте? Почти все их «свидетельства» начинаются со слов — «Я приходил в храм, но священник вечно занят. Меня не заметили. На вопросы не ответили». А ведь это евангельские вопросы – «что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» (Матф.19:16). Однако, мы убеждены, что это не нашего ума дело, разбирать такие вопросы. Тут стройка, тут отчеты, тут мероприятия. А чьего ума тогда это дело? Христа? Кто ответит за незамеченных «православных» сектантов? Так и скажем Ему на Суде – не было времени?

Старцы – это хорошо, это милость Божия и утешение. Но это — ненормально, когда живое, просто человеческое участие становится дефицитом, и за ним нужно ехать за тысячу километров в Оптину, лавру, Афон и т.д. Если бы на каждом приходе, в каждом церковном кабинете сидел человек (не психолог), готовый просто выслушать, без формальности и спешки, — разве стали бы люди преодолевать такие расстояния? Вопрос риторический.

И вот здесь мы возвращаемся к образу «зеркала» из «Соляриса». Человеку нужен человек. Планета давала людям не то, что они хотели, а то, что у них было внутри. Старец же делает обратное: он принимает в себя то, что есть у человека внутри — его боль, его путаницу, его грех, — и возвращает ему это уже преображённым словом любви и милости. Он становится живым «зеркалом» милосердия Божьего. Но, повторюсь, это должен быть не единичный феномен где-то в отдаленной пустыни, а обычная практика на каждом приходе. И каждый из нас понимает, что для того, чтобы утешить человека, выслушать его, с любовью поговорить, ободрить, даже пошутить где-то — не нужно быть Амвросием Оптинским или Серафимом Саровским. Нужно просто вспомнить к чему нас призвает Христос — «любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Иоан.13:34)

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»