ПО ТУ СТОРОНУ ГЛЯНЦА

Сегодня я хочу поговорить о том, о чем обычно молчат. Не потому что это тайна, а потому что это страшно. Потому что это вытесняется из нашего сознания, как вытесняются дурные сны, как мы отворачиваемся от нищего в переходе или метро, делая вид, что заняты телефоном или важным разговором. Мы просто не хотим этого видеть. Не хотим, чтобы эта картинка вторгалась в нашу жизнь.

А она вторгается. И с каждым годом — все настойчивее.

Оглянитесь вокруг. Мы с вами живем в странное время. Когда нам со всех экранов, со всех витрин, с глянцевых обложек навязывают одну единственную картину мира. Мир — это праздник, который всегда с тобой. Мир — это белозубые улыбки, подкачанная в фитнес-зале фигура, дорогие машины и яркий успех. Мир — это сплошной «сторис», где у всех всё хорошо, все богаты, красивы и, главное, — не боятся будущего. У них же все накоплено, застраховано, продумано.

Эта картинка липнет к сознанию, как июльский пух от тополей. Мы привыкаем к этому глянцу, мы начинаем думать, что это и есть правда жизни. Что страдания, слезы, боль — это где-то там, на задворках истории, в каких-то горячих точках, в новостях, которые мы скроллим за завтраком. Это не про нас. Это про других.

Зайдите в любой книжный — там стопки книг о том, как стать успешным, как мыслить позитивно, как притягивать деньги. И никто не пишет книг о том, как не сойти с ума, когда у тебя умирает ребенок. Или как жить дальше, когда от тебя ушла жена или муж. Или что делать, если ты остался одиноким инвалидом в шестьдесят пять лет, ходишь под себя и никому не нужен… Как не сойти с ума, когда ты не приходишь с войны домой, а тебя привозят на коляске, потому что ноги и руки остались за лентой. Как жить с этим — об этом книг не пишут. Не снимают кассовых фильмов и передач. Потому что это не продается. Это не формат. Об этом обычно говорят не в общественном поле, а индивидуально и то, если есть запрос.

А ведь это и есть жизнь. Настоящая. Не глянцевая. И у этой жизни есть один болезненный, но абсолютно неизбежный механизм. Механизм познания реальности. Имя ему — страдание. Своеобразная терапия болью. И это не исключение из правил, это правило. Просто мы договорились об этом не говорить.

Посмотрите вокруг. По мимо новостей про войну — сколько сейчас информации о тяжелых болезнях, о детях, которым нужны миллионы на лечение, о стариках, которые доживают свой век в полном одиночестве. Соцсети пестрят сборами средств, криками о помощи, историями, от которых сжимается сердце. Онкология, редкие генетические заболевания, паллиатив, хосписы — эти слова врываются в нашу ленту ежедневно. И мы привыкли. Мы научились это пролистывать. Как рекламу. Как надоедливый баннер.

Потому что мы поверили западным психологам — если останавливаться на каждом таком посте, если впускать в себя каждую такую историю — просто не выживешь. Сердце разорвется. Мы поверили и включили защиту. Мы скролим дальше, мы ставим лайки котикам, мы смотрим смешные видео. А посты с мольбами о помощи тонут в ленте, как фигурки в тетрисе — один блок упал, второй, третий, десятый. И пока это не коснулось тебя лично, пока этот блок не рухнул прямо на твою голову, ты будешь «играть» дальше. Ты будешь жить в своем глянцевом мире.

Но рано или поздно блок падает. Всегда падает.

Давайте задумаемся, что должно произойти с отдельным человеком, чтобы он неожиданно включился в беду другого? Я не говорю про волонтеров. Для меня это вообще особая каста. Я считаю, что таких людей сам Господь в лобик поцеловал. Потому что в контрасте с нашим всеобщим безразличием их подвиг иначе как чудом и не назовешь. Но что должно случиться с обычным человеком, который отмахивался от новостей про СВО, как от назойливой мухи? Который и слышать не хотел про то, что есть особый коридорный запах хосписа, который ты никогда не забудешь, если хоть раз его вдохнешь? Что есть особое молчание в домах престарелых — тяжелое, безысходное? Что есть на часы застывшее лицо старика или старухи в окне, молча наблюдающее за жизнью. Что есть темное, липкое отчаяние на этаже с дверями в детскую хирургию, где матери сидят ночами в коридорах? Что на расстоянии вытянутой руки из комфортной жизни, есть громадное количество боли и горя.

Что должно произойти, чтобы человек почувствовал эту другую сторону жизни?

Я думаю, что только одно. Он должен сам туда попасть. Сам оказаться по ту сторону глянца.

И это страшно. Но это единственный работающий механизм. Не потому, что ты грешнее всех и Бог тебе послал горе. Нет. Но чтобы ты прозрел. Пока ты сам не ляжешь на больничную койку, пока твой ребенок не окажется в реанимации, пока ты сам не столкнешься с тем, что ты никому не нужен, пока тебе в дом не прилетит и не распетрушит его до фундамента… — ты будешь жить в красивой картинке. И будешь думать, что так и надо.

Пока ты сам не побываешь за лентой — ты будешь рассуждать о политике, сидя в теплом кресле. Пока ты сам не потеряешь что-то важное — не поймешь цену потери. Пока ты сам не замерзнешь — не узнаешь, что такое тепло и радость сквозь тьму отчаяния.

У Промысла Божьего есть удивительное свойство: он бьет именно по тем местам, которые мы закрыли бронью. Промысел находит щель. И проваливает нас туда, куда мы так боялись заглянуть. Не для того, чтобы уничтожить или сломать. Нет. Бог же не злодей какой-то. Но, для того, чтобы мы научились видеть. Чтобы прозрели. Чтобы повзрослели, даже в свои пятьдесят…

Сегодня я общался с девушкой, которую без всякой подготовки можно было ставить на обложку любого модного журнала. Дорогая одежда, аксессуары, последние модели телефонов, отдых на лучших курортах. Всё при ней. И вдруг случайно в ленте VK я натыкаюсь на видео с её участием. Она собирает деньги. На детский хоспис под Питером. Я удивился, нашел номер, решил позвонить. Честно скажу, мотив звонка был простой: что случилось в её жизни? Почему человек с обложки глянцевого журнала вдруг занялся таким неглянцевым делом?

Разговор оказался тяжелым. Очень тяжелым. У неё была дочь. Два года. Рак кишечника. Лечили за границей, потратили всё, что было. Влезли в кредиты. Не помогло. Врачи сказали: максимум два месяца. Дальше хоспис. И тающий воск надежды. А потом смерть.

Дочь ушла. А она осталась. И началась долгая, темная, беспробудная депрессия. Две попытки суицида. Две. Человек хотел уйти вслед за ребенком, потому что жизнь кончилась. Смысл кончился. Всё кончилось.

И вот тут начинается самое важное. Случайно, или не случайно — каждый решает сам, — она встретила в метро монаха из Троице-Сергиевой лавры. Просто поговорила. И он сказал ей то, что перевернуло всё. Он не сказал, то, что мы обычно говорим, когда не хочется включаться в чужую боль: «Возьми себя в руки», «жизнь продолжается» и т.п. Он не сказал: «Время лечит». Нет. Он сказал: «Попробуй помочь тем, кому сейчас так же больно, как тебе». И она послушалась. Просто от отчаяния, наверное. От бессмысленности. Начать помогать другим.

И это её воскресило.

Сейчас она беременна. Снова. И на её счету восемнадцать семей, которым она реально помогла. Собрала деньги, выбила какие-то квоты через свои связи из прошлой жизни, нашла врачей, проконтролировала лечение. Есть положительные исходы. Есть спасенные дети. Я просил разрешения приехать в Питер, чтобы записать её историю на видео. Она отказалась наотрез. Говорит: вспоминать о той, прошлой жизни, даже не хочу.

Но самое главное она сказала другое. Я запомнил эту фразу дословно: «Я жила, как будто на другой планете. Но только пройдя через эту боль, я увидела тысячи жизней вокруг меня. Я увидела суть, боль, страх. Я увидела такое количество людей, которым некому протянуть руку. Столько горя вокруг. Я думала, что жизнь закончилась, когда мой ребенок ушел. Но, по совету монаха, я попробовала начать помогать другим. И это меня воскресило».

Вот она, изнанка жизни. Там, где кончается глянец и начинается правда. И правда эта жестокая, но она же и спасительная. Потому что, только столкнувшись с бездной, человек начинает искать опору. И часто находит её там, где не искал. И не просто находит — сам становится опорой для других.

Есть у Чехова, в «Крыжовнике», один образ, который застревает в памяти. Он говорит, что за дверью счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и постоянно стучать. Напоминать, что есть несчастные. Что беда придет и к нему — болезнь, потеря, одиночество. И тогда он тоже будет нуждаться в участии, в котором сейчас отказывает другим. Чехов не морализирует, он просто констатирует факт: мы устроены так, что не чувствуем чужой боли, пока своя не прижмет. Пока петух не клюнет именно в нашу пятую точку.

И вот тут самый главный парадокс. Этот стук молоточком слышит только тот, кто уже прошел через свое личное горнило. Можно всю жизнь прожить рядом с больницей и не знать, чем она пахнет. Можно каждый день проходить мимо храма и не слышать, о чем там молятся. Можно перечислять деньги в фонды и думать, что ты причастен, — но пока ты сам не держал за руку умирающего, пока сам не считал эти несчастные копейки на лекарства, пока сам не просыпался в три часа ночи от ужаса — ты не знаешь. Ты добрый, ты отзывчивый, ты современный. Но ты не знаешь…

Знание приходит только через личный опыт. Через трещину в собственном благополучии. Через дыру в том самом глянцевом мире, который нам так старательно рисуют. И вот тут случается чудо: человек, который прошел через боль, вдруг начинает видеть тех, кого раньше не замечал. Для него открывается другое измерение реальности.

Та сестричка, в прошлом с обложки, теперь видит тысячи жизней. Не постов в ленте, не статистических отчетов, а живых людей с их живой болью. И она знает, что с этой болью делать. Потому что сама была там. Потому что её воскресило только одно — возможность эту боль разделить.

В Евангелии от Иоанна есть эпизод, когда Христос исцеляет слепого. Ученики спрашивают: кто согрешил, он или родители? А Христос отвечает: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии (Ин. 9:3). Я не берусь толковать Писание, но одно мне кажется важным: Бог может обратить любую трагедию в возможность. Возможность для нас стать лучше, стать добрее, стать настоящими.

Я часто думаю: а есть ли другой путь? Можно ли научиться состраданию без собственной катастрофы? Можно ли прозреть, не ослепнув сначала от горя? Наверное, можно. Наверное, есть святые, которым это дано от рождения. Но мы с вами люди простые, нам нужен пинок. Нам нужен тот самый стук молоточком, который разобьет нашу «броню». И если этот стук уже прозвучал в вашей жизни, если вы уже побывали там, по ту сторону глянца, — не вздумайте забыть! Не вздумайте снова зашторивать окна! Потому что теперь вы — тот самый человек с молоточком для кого-то другого. Вы теперь проводник. Вы теперь знаете дорогу. И от того, захотите ли вы по ней пройти снова — уже ради другого, — зависит чья-то жизнь. А может быть, и ваша собственная. Потому что воскресают только так. Только когда начинаешь воскрешать других.

Анатолий БАДАНОВ
администратор миссионерского
проекта «Дышу Православием»